У брата Степана меня ждет уже и брат Володя, второй пресвитер
церкви пятидесятницы.
Он улыбается и протягивает мне свою теплую, мягкую руку.
Брат Володя кажется добрым и податливым человеком. По срав-
нению с ним брат Степан – настоящий Железный Феликс. Этот гар-
моничный тандем замечательно подходит для управления такой
сложной
и
живой
структурой,
как
эмигрантская
церковь
пятидесятников.
Мы спускаемся в подвал дома. Раньше, до того, как церковь брата
Степана стала арендовать здание, собрания проводились именно
здесь.
Стены подвала обиты войлоком, чтобы соседи не испугались кри-
ков и не вызвали полицию. Здесь ничто не помешает таинству
исповеди.
Начинаем с молитвы, чтобы Господь оградил от от нападок лука-
вого важное служение исповедания.
Братья-пресвитеры смотрят мне в прямо глаза. Пора начинать.
- Ты, братик, не смущайся, это дело хорошее, богоугодное, это
ведь ты Ему будешь говорить, а мы – так, посредники. Помолимся за
тебя, направим…
Брат Володя смотрит ласково.Он уже заранее отпустил мне все
грехи – я это чувствую. В отличии от него брат Степан насупил бро-
ви. Он напорист и тверд. Им бы в прокуратуру на пару махнуть. Ко-
лоть таких оболтусов, как я.
- Грешен ли ты?
- Ой грешен, ой как же я грешен-то!
Начинаю с самого начала, с детства, с того эпизода, который никак
не могу себе простить.
В классе во втором, услышал, что кошки приземляются на все че-
тыре лапы, как ты их не брось. Стало интересно – как же это они
умудряются?
Решил провести эксперимент.
Кошечка была рыженькая, с черными пятнышками на мягкой пу-
ховой шкурке. Удобно устроившись у меня запазухой , она доверчи-
во мурлыкала, поднимаясь со мной в лифте шестнадцатиэтажки.
Наверное думала, я ее подобрал, чтоб взять жить к себе домой. А ей
предстояло послужить науке. Моей науке.
Мальчик просто знакомился с окружающим миром.
Я вытянул в окно руки и отпустил…
Она и в правду, приземлилась на все четыре лапки.
Просто высота была большой, и видимо, она их сломала…
Теперь кошечка лежала передо мной и хрипела, кожа на шее лоп-
нула, но кровь почему-то не шла, а просто было видно мышцы и
связки какие-то.
А в глазах у нее стояли слезы, человеческие слезы..
- Воровал ли?
-Воровал, братья, еще как воровал! И в тюрьму за это загремел, и в
самой тюрьме воровал, и после воровал, и по сей день ворую!
- А убивать приходилось ли?
- Упаси Боже! Слава Богу, убивать не пришлось! Ну… кроме кош-
ки той…
- А ты знаешь, что и прерывание беременности к убийству
относится?
Брат Степан так смотрит на меня будто давно всю мою подногот-
ную, и ему просто хочется это услышать непосредственно из
первоисточника.
- Знаете… и это было…убивал…
С этим история вышла – ну просто придурацкая!
Есть болезнь такая детская – «свинка». По научно вроде «орхит»
называется… Да-да, точно – орхит, не дна ему не покрышки!
Так вот – если этой самой «свинкой» переболеть в розовом детстве
– то отделаешься легким испугом.
Меня же угораздило зацепить эту дрянь лет эдак в шестнадцать.
Неделю провалялся с сорокаградусной температурой, но самое у-
жасное и, одновременно унизительно-идиотское в этом положении
были… яйца!
Они распухли до размеров гигантских алматинских яблок, горели
огнём, и болели так что хотелось сдохнуть.
Лежать можно было только на боку, ходить ссать только в раско-
рячку и со слезами. А пришедший на зов айболит из районной кон-
сультации предрек, что все кончится на седьмой день, а вот детей не
будет уже никогда.
Яйца действительно приняли нормальные, принятые в приличном
обществе размеры на седьмой день, и я свято уверовал, что вторая
часть докторова постулата - истинна.
А в молодости отсутствие способности кого-либо обрюхатить – это
скорее благо, чем приговор. Так что с того самого дня я просто пере-
стал принимать предохранительные меры.
Чудеса это вещь всегда неожиданная и нежданная – поэтому и
чудеса.
Выйдя после последней отсидки, много-много лет спустя, я обос-
новался у институской подруги, на которой я однажды чуть не
женился.
Прошло много лет – она сильно изменилась, а может быть изме-
нилсяи я. После медового месяца жесткого секса, мы оба стали по-
нимать, что больше нас уже ничего и не связывает.
И тут она возьми, как на зло, да и залети…
Ни копейки у меня тогда за душой, не прописки, ни работы, ни да-
же второй пары брюк… да еще конфуз какой – я вроде как бесплод-
ный пустоцвет. На тебе. Забеременела.
Да и Ирка, похоже совсем не обрадовалась открывшимся перспек-
тивам, тем более у нее росла дочь от предыдущего, неудачного
брака.
Вот так мы и приговарили его (или ее?) –почти не обсуждая, бы-
стро, набегу, как само-собой разумеещеся, пряча друг от друга
глаза… Дело-то житейское…
Где кончается засыхающая на постелях сперма и начинается
убийство?
У пятидесятников на все готовые ответы – сперма не должна сох-
нуть, это грех, секс только для потомства, если Бог даст, ну а аборт
вообще грех страшнейший. Смертный.
Бог для какой-то Души начал тело лепить – а ты пришел и сломал
все, как злой ребенок в песочнице.
Так что загрузился тогда еще и на мокруху – рассказал все про а-
борт, опустив, конечно, про гигантские яйца – стыдно.
