С тех пор как они c Cашей встретились, столько всего произошло, но только сейчас Соня позволила себе расслабиться рядом с ним. Всё, что было до этого из разговоров и взаимопомощи, она как-то рассматривала с точки зрения себя, как главной. Бывает же такое, приехал гость из другого города, водишь его, показываешь, но при этом он тут новичок, даже если взрослый, а ты – главный и ответственный: всё знаешь, всё умеешь, за всё отвечаешь, от всего защищаешь, поэтому и общаешься с позиция “я тут главный”, не допуская даже мысли, что приезжий может что-то понимать и замечать лучше тебя. Не явно, не напоказ, но где-то там, на границе сознания, нет-нет, да проскользит красной нитью твоё отношение.
И вроде бы она так и вела себя, но исподволь, случайно, да подкидывала мелких язвительных просьб и ситуаций. Но почему-то именно сегодня, во время нападения там, на крыше, когда она вдруг поняла, что он на самом деле взрослый и самостоятельный, ей захотелось защитить его. По-честному, не с позиция “я – главная”, а как близкого и родного человека. Даже взрослым и самостоятельным иногда очень нужна хотя бы символическая поддержка.
И вместе с этим осознанием, как ни парадоксально, пришло восприятие его как равного себе собеседника, которому можно сказать, “слушай”, “глянь сюда”, “ты знаешь, что” и даже “я не уверена, посмотри, может ты поймёшь”.
– Так тем более, давай к ней сходим и спросим.
Соня подозрительно прищурилась, в груди зашевелилось сомнение, но Саша ответил ей честным и бесхитростным взглядом человека, которому не нравятся высокие блондинки с большой грудью. Девушка выдохнула, усмехаясь собственным нехорошим мыслям, так то ревностью она никогда не сказала, а тут с чего-то загрузилась.
– Хорошо, только сначала чай. Или может лучше завтра? Да, точно, давай завтра. На сегодня как-то событий мне хватает, – Саша кивнул и потянулся к холодильнику, Соня зачем-то протянула руку к кубику, взяла его в руки, и мир перевернулся.
* * *
– Очнись!
–Тьфу! – мокрая вода попала в рот, в нос, пропитала блузку и устремилась за шиворот, Соня, яростно отплёвываясь, пришла в себя. – Что случилось?
– Вот, – Саша ткнул пальцем в банку из-под огурцов, где в зеленоватой жидкости, напоминающей рассол (а скорее всего им и являвшейся), плавал давешний кубик. В этот раз он яростно поблёскивал краями. Если бы был солнечный день, всё это можно было бы списать на игру света. Но сейчас стало понятно, что искры появляются и исчезают по какому-то особому внутреннему алгоритму, как будто в рассоле сидит злое и живое существо, опасное и наблюдающее, поджидающее в засаде шансы вырваться на свободу и всем отомстить.
– Ты зачем меня водой облил? А… к кухню зачем испортил?
Комната выглядела, как-будто Мамай прошёл: сдёрнутая клетчатая скатерть, осколки посуды на полу, рассыпанный сахар, табуретка на боку, на распахнутой двери холодильника вмятины, как от ударов.
– Это ты, – вздохнул Саша. – Ты подумала о чём-то плохом и… начала с этим бороться, а он засветился. Лучше в следующий раз не трогай.
Соня перевела взгляд на собеседника. Он тоже выглядел потрёпанным, на щеке царапина, футболка перекошена, кажется ещё что-то.
– Ясно, – в голове было пусто и черно, лишь то там, то тут проскальзывали какие-то обрывки событий: удар по холодильнику, пинок по табурету, выплеснутый в лицо чай… – Ты не обжёгся?
Саша моргнул, словно не понял вопроса. Как сова, которая смотрит на всю эту мирскую суету и удивляется ей.
– Зачем ты спрашиваешь?
– Я вспомнила, как на тебя горячий чай вылила. Нужно сразу под холодную воду, а потом мазью намазать. Иначе будет больнее и дольше заживать.
Парнишка приложил ладонь к щеке, будто проверяя на месте ли кожа, а затем снова уставился на собеседницу.
– А зачем ты меня на крыше пыталась спасти?
– В смысле? – не поняла Соня столь резкого перехода.
– Зачем ты встала между мной и стрелком. Он же мог тебя убить.
– О чём ты говоришь? Он мог
– Но я же для тебя посторонний… человек. Зачем меня спасать.
– Да какое это имеет значение? Ты живой, дышишь, разговариваешь, хочешь жить. Если есть шанс спасти тебя, то его надо использовать.
– А если я не хочу жить?
– Ой, не говори ерунды, – отмахнулась Соня, вспомнив студенческий максимализм бывших школьников. – Все хотят жить, просто боятся.