Переодевшись в костюм горничной, «Кэт» в один из воскресных дней проникла в офис штандартенфюрера. Держа на согнутом локте левой руки охапку колотых дров, она поднялась в его кабинет, придерживая их правой рукой. Но тут её взгляд приковала красивая, с росписью под гжель печь, что напоминала камин. Печь гипнотизировала, и Кэт забылась… Размышляя, как из обычной синьки для побелки получить такой же оттенок, чтобы разрисовать, к всеобщей зависти соседей, стены своей комнаты, она заворожённо разглядывала узоры, пытаясь их запомнить.
Удерживать в левой руке дрова, что оттягивали руку, становилось всё тяжелее – от боли «Кэт» пришла в себя и вспомнила о задании. Испугавшись, что его провалила, решила, что должна освободиться от дров. Разжав локоть левой руки, она выпустила дрова из объятий, с силой бросила их на пол, с облегчением вздохнула и начала отряхивать руки. Освободившись от тяжести, легко подошла к столу, выдвинула ящик с секретными документами и лихорадочно принялась фотографировать, но тут в комнату вбежал муж и закричал:
– Ё-твою мать! Ты чем занимаешься? Куда ребёнка девала?
Крик вернул Эльвиру в реальность – Машеньки рядом не было.
– А где Машенька? – испугалась она.
– Вот именно – где? Одеяло сбрасывала… Руками размахивала… Куда дочку девала?
– Я-я – размахивала? Сбрасывала?
– Про то и толкую. Где дочь?! – властно прохрипел он.
Эльвира встала, нажала на кнопку ночной лампы, поискала – Машеньки не было. Мороз, похоже, крепчал: угловая стена покрылась инеем, снежные узоры на большом окне превратились в сплошной белый бархат, но, к счастью, от горячей батареи шло тепло. Эльвира села, прикрыла лицо руками и тихо завыла. И вдруг, уставившись мокрыми глазами в лицо мужа, заёрзала, ничего не объясняя. Медленно соскальзывая с дивана, она заталкивала босые ноги всё глубже под диван, точно что-то нащупывая. Вскочила, нагнулась и – о Боже! – знакомый свёрток… Под выдвижной частью дивана, у спинки каркаса, лежала Машенька.
– Да моя ты золотая! Да моё ты солнышко! Даже не пикнула… Виновата я, моя маленькая, моя сладкая. Это не я, это сила искусства меня подвела, – лепетала Эльвира, извлекая из-под дивана дочь, которая продолжала тихо посапывать.
Мороз крепчал. В комнате было свежо, чисто и уютно. Семья досыпала, набираясь сил для завтрашних будней.
Немецкое Поволжье. Мариенталь. 24 февраля 1941-го. В семье Германов праздник. День рождения Лиды – красавицы, любимицы семьи, отличницы и школьной активистки. Из двенадцати детей Фроси (Euphrosina) выжило лишь три девочки. У двух взрослых дочерей свои семьи и дети. Лида – последыш, родилась, когда детей уже не ждут. Сегодня ей двенадцать. Подарок, кружевной воротничок из белых ниток, Фрося связала ей и 3-летним внучкам – близняшкам Ирме и Ане.
В бревенчатый домик из кухоньки и просторной комнаты, где спали, ели, встречали гостей, сходились семьи старших дочерей и близких родственников. Фотограф задерживался. Дети играли в сторонке, взрослые за столом вели тревожные разговоры. Вспоминали первую мировую, немецкие погромы в России, что, слава Богу, не коснулись Мариенталя, и говорили о войне в Европе: «В СССР пока, к счастью, спокойно, но всяко может быть: война на то и война – неожиданным вихрем налетает». В дверь постучали, и всё пришло в движение – заговорили шумно, весело, дети запрыгали, захлопали: «Фотограф, фотограф приехал!» Он определил, куда с учётом солнечного света повесить задник, и 12-летнюю Лиду поставили в центр, а по бокам – 3- летних близняшек.
– На всю жизнь память будет, – поправляла Фрося кружевные воротнички, – после слова «внимание» не моргайте, а то слепыми получитесь.
Затем продолжилась обычная, со своими хлопотами жизнь. Лида при случае напоминала, что повзрослела, – 12 лет и через два дня 5 месяцев. Но!.. 22 июня 1941 года взорвалось радио: «В 4 часа утра без объявления войны…» И женщины, как с ума посходили: «О Езус! Война!.. Война!.. Война!..» Плакали, падали на колена, кричали, охали-ахали, будто наступал конец света. Те тревожные дни начала войны врезались в память Лиды навсегда по реакции женщин и их крикам. И позже, когда заходил разговор о войне, снова и снова всплывали раскрытые и орущие рты, безумные глаза, поднятые к небу руки и крики на все лады. Эту сцену, бывало, она видела и во сне. Война в её сознании ассоциировалась не с голодом и трудностями, какие выпали на долю депортированных немцев, а с женщинами – орущими, бегущими, падавшими на колени и молившими о пощаде.
