Скромную свадьбу отыграли в деревне жениха. На неё съехалась вся родня – многих видела впервые. Жить Степан перешёл в съёмную комнату к Варе. А когда родилась дочь, завод осчастливил их 2-комнатной хрущёвкой. Варя обустраивала семейный очаг и – хорошела. Десять лет пролетели праздником и счастливой сказкой…
И вдруг Степан загулял…
После двух-трёх суток, проведённых невесть где, он приходил домой нетрезвый, тихо открывал ключом дверь и попадал в мир, разительно отличавшийся от того, в котором находился. Вся квартира, словно духами, была пропитана покоем, уютом, теплом. Он какое-то время таился в полумраке узкого коридора и прислушивался к звукам в освещённой комнате: пению либо воркованию жены, укладывавшей спать дочурку. Его погрязшая в разврате душа оттаивала, прорываясь тревожной болью… Он осторожно подходил к жене и робко обнимал её.
Варины нервы сбрасывали накопленное напряжение, болезненный чирей рассасывался, струной натянутая душа мякла: «Муж дома!..» Она мягко отстранялась и отправляла его в ванную комнату. Управившись с делами, ложилась рядом и засыпала сном младенца – верила: перебесится, а потому никогда не выговаривала и не ворчала. Сердце, разумеется, просило внимания и поддержки, но кроха-дочь нуждалась в том же – Варя крепилась: посочувствовать могла одна только баба Настя.
Наутро они, умиротворённые, тихо улыбались дочери и себе. Он отводил ребёнка в детский сад, она доделывала на кухне какие-то дела и, счастливая, убегала на работу.
Дочь оканчивала школу, когда у Степана начались неожиданные проблемы со здоровьем. Мобилизовав знания и знакомства, Варя добилась самых современных обследований и пробилась к лучшим специалистам. Прободная язва желудка и двенадцатиперстной кишки требовали хирургического вмешательства. Она строго следила за его режимом, готовила всякие диет-вкусности – была убеждена, что вылечит. Верила: испаряются от нелюбви… Верил и Степан – учился быть образцовым семьянином. Два тревожных года остались позади. Он вернулся на завод, взял в аренду землю под сад – семья получала возможность выезжать по воскресеньям «на природу».
Дочь после университета вышла замуж, родители отпраздновали серебряный юбилей, после которого Степана словно подменили. Почувствовав второе дыхание, он снова загулял.
В возрасте пенсионерки, Варя чернела, седела, худела, глаза расплывались бескрайним морем – мёртвым. Из розовощёкой красавицы, которой любовались пациенты и коллеги, она на глазах превращалась в немощную бабушку. Впрочем, стать бабушкой Варя успела – дочь родила внучку. Степан после работы задерживался, а в конце недели и вовсе пропадал. Её спасало, что в выходные привозили её сокровище – внучку.
В такие дни жизнь снова обретала смысл и расцветала красками – боль, душевная и физическая, отступала, и выцветшая память начинала, как и раньше, кудрявиться кулинарными изысками: Варя готовила вкусности, читала с внучкой сказки, разучивала песни, водила её на аттракционы в парк. В начале рабочей недели начинался детский сад внучки, и быт Вари снова терял смысл. Одиночество парализовывало мозг и тело, подпитывало каждый нерв, кричало уже не в голове – в сердце: «Ли-ишняя!..» К концу светового дня жизнь становилась пыткой. Варвара не выдерживала, поднимала трубку и просила к телефону «эликсир души» – Машеньку. Девочка радовалась, что ей доверяли игрушку, которой пользовались родители; родители радовались, что могут заняться собственными делами; Варвара – что востребована.
Телефонный дуэт бабушки и Машеньки разносил по проводам «Сенокосную пору», «Каким ты был», «Что стоишь, качаясь», «Под окном черёмуха колышется». Говорили и пели до поры, пока не наступало время сна. Расспросив внучку о новостях детсадовского дня, кто обижал, а кто, напротив, оказывал внимание, чему научилась по музыке, бабушка засыпала счастливой. После таких душевных концертов у Варвары поднималось настроение – возникало желание показаться профессорам и лечь на обследование.
Наступавшее утро высветляло, однако, её ненужность и добавляло порцию депрессии. Варвара забывала про завтрак и отправлялась бродить по улицам – только бы не чувствовать, что никому не нужна. Обессилев настолько, что, казалось, ещё чуть-чуть и – она упадёт, брела домой. Что-то проглатывала, включала телевизор, но тут же выключала – на глаза, слух и душу ничего не ложилось.
Бывало, приходил Степан. Голова его заплешивела; потускневшие волосы безжизненно торчали в разные стороны; пожелтевшие, как у бродячего кота, глаза избегали её взгляда.
– Ты как – в порядке? – интересовался он для вида. Она пожимала заострившимися плечами и шутливо прятала обиду: «Где моя любовь ходит-пропадает?»
– На работе, – воровато стрелял он глазами.
Когда внучке исполнилось пять, семья дочери уехала в Германию. И не отлюбившая Варвара осталась одна… Несколько раз заглядывал к ней сводный брат Петька, скандалист и пьяница, однако стопки ему никто не предлагал, и к сестре он вскоре остыл.
