Ночами, когда вставала на ведро, слышала дыхание матери и бабки. Они оберегали её— любили, значит… Днями ей нравилось глядеть в даль безлюдной улицы и мечтать… Когда вырастет, высадит роскошные деревья на обочине дороги, и вечерами по ней будут прогуливаться, как по Красной площади. Ну и что, что ни разу её не видела, – много по радио слышала. Ещё любила Варя следить за переменчивым небом, то белым, то ярко-голубым, то с тёмными, беспокойными облаками, – там, в недосягаемом небе, вместе с умершими жил и её папка.
Летом мама и бабушка работали днём в колхозе, а по ночам в огороде – Варя видела их спящих, когда ночью вставала на ведро. На ферме мама пропадала даже зимой, зато зимой оставалась с Варей бабка – топила русскую печь, варила супы и мучную кашу, есть которую Варя могла целыми днями…
Подошло время учиться в школе. Бабка будила Варю, заплетала и на прощание, впуская мороз в негустое тепло землянки, открывала дверь и наставляла: «Слушайся учителя. Выучишься – другой жизнью заживёшь». Варя слушалась. В школе её часто ставили в пример. С крыши деревянной школы весной сбрасывали снег. Размахивать лопатой у Вари не хватало сил – спрессованные пласты от стен относила в руках. Нагнулась однажды подцепить пласт— сверху полилась струя. На крыше захохотали.
– Алексей Демьянович, а мальчишки сверху воду льют, – пожаловалась она фронтовику, учителю на протезе.
После урока учитель объявил ей перед строем благодарность. По дороге домой Варя недоумевала, отчего благодарность только ей и где мальчишки разжились вёдрами: их и для питьевой-то воды не хватало – не то, чтоб для баловства…
– Ты чо? – засмеялась одноклассница. – Притворяешься иль впрямь не соображаешь?
Варя остановилась, не понимая.
– Вода у пацанов всегда при них, и краны они открывают, когда хотят, – глянула в широко открытые глаза одноклассница, отмахнулась и ускорила шаг: да ну тебя! Я замёрзла.
– А-а?.. – не договорила Варя, догнала, развернула и зло спросила: Они что? Обоссали меня?
– А то!..
– Почему-у?.. Что я им сделала?
И опрометью кинулась бежать. Дома всё с себя сбросила, вымылась, выстирала. Бабка вечером спросила, отчего «одёжа вся мокрая».
– В грязь упала, – коротко отговорилась она.
Утром допыталась у одноклассницы, какой «идиот» открывает не вовремя «кран».
– Шурка, байстрюк.
Этого не знала одна только Варя. Когда Шурка явился в школу, она влепила ему пощёчину и так в космы вцепилась, что остатки Шуркиного чуба спас лишь приход учителя.
– Дебил, – в сердцах обругала она его словом, что было, по её мнению, погуще «дурака».
Обессилев от нелюбви, села за парту, закрыла лицо и впервые заплакала: «Чего он?.. Так… Я что – лишняя?..» Не помнила, откуда, – не то читала, не то слышала, но на всю жизнь запомнила фразу: «Люди с сердцем из камня. И камни с сердцами людей». Первая половина фразы относилась к Шурке.
Училась Варя хорошо – знала: это нужно только ей.
С войны иногда возвращались мужчины. Мать вышла замуж и год за годом родила Петьку и Тосю. Прежде Варя жила, как в дикой степи трава; теперь её кликали часто – может, даже любили… Семь классов, местный университет, окончила без всяких торжеств. Заявление, что поедет учиться на медсестру, семья восприняла, как должное. Отчим радовался:
– Ништяк, топчан за печкой будет теперь Петькин.
Из белого в цветочках ситца бабушка сшила Варе для города платье – шестишовное с короткими рукавами. В балет-ку, купленную специально для этого случая, сложила она его вместе с панталонами, белыми носками, двадцатью пятью рублями и ушла со двора, как уходила в школу. В город добиралась на попутках. Машин на проезжей дороге в тот день не было, и она замёрзла – переночевала, зарывшись в копну сена. Заметив утром её поднятую, как на уроке, руку, шофёр полуторки тормознул, в дверце кабины приподнял стекло и спросил для вида: «До города, говоришь?»
– Да, дяденька, до города, – смотрели с мольбой глаза.
– Три рубля, – бросил он с высоты.
Варя открыла балетку достать деньги – ветер выхватил и карнавальным вихрем закружил всю аккуратную стопочку зелёных трёхрублёвок. Игра в догонялки ничего не дала: только добежит— денежка сорвётся и, дразня, улетит. Поймала одну, тоскливо проводила резвящиеся бабочкой другие и, плача, поплелась к дороге. Шофёр оказался добрым – до города довёз бесплатно. Отвлекал разговорами, да только не до разговоров ей было: пляшущие по полю бумажки стояли перед глазами, разбавляя кровь ядом. К медучилищу подъехали поздним вечером. Варя опустилась на ступеньку, прислонила к стене балетку, прижала голову к согнутым коленям, да так и уснула. Утром её разбудила незнакомка (выяснилось, баба Настя) – завела в здание, угостила ломтем хлеба с маслом, стаканом сладкого чаю, отвела в комнату и велела отсыпаться.
Так началась её жизнь в городе.
Свою подшефную баба Настя подкармливала часто. Когда она надолго пропадала, Варя доставала припрятанные в платочке три рубля, покупала батон хлеба за 20 копеек, делила его на четыре части и порцию запивала водой.
