– Какой это зверь по счету, Анна? Опомнись! – вновь попыталась внять ее рассудку, взмолилась Элишка. – Не вечно тебе менять звериные шкуры! Когда-нибудь ты не сможешь обернуться обратно!
Но Анне было все равно. В свете луны она встала на колени и подняла сосуд вверх над головой. Она молча взывала к своим богам, пока купала сосуд в лунном свете, и зачаровано смотрела на его донышко.
– Луна, будь мне матерью, – заговорила Анна, опуская руки и отпивая из сосуда.
Металлический привкус вязал ей рот, и Анне казалось, что ее вот-вот вытошнит – всегда так даже после многих превращений, – но она все равно заставила выпить себя несколько глубоких глотков.
– Я хочу стать еще одним зверем под твоим светом и светом Солнца, – бормотала Анна. – А посему испиваю кровь того, чью шкуру хочу примерить.
Анна вновь занесла руки над головой и, перевернув сосуд донышком вверх, подставила под струю свое лицо. Кровь заливала ее одежду, забивалась в ноздри и затекала в рот через плотно сжатые губы, но Анна должна была завершить ритуал, ради которого она много дней морила себя голодом, чтобы показать верность своей вере.
– А посему умываюсь в крови того, чью шкуру хочу примерить.
Из ее расслабленных рук сосуд выпал на траву, а Анна так и осталась сидеть на земле – вся в крови и с раскинутыми руками, – ожидая милости Луны. Она почувствовала, как тело отозвалось приятной судорогой, и поняла, что Луна снова позволяет ей принять в себя еще одного зверя.
Элишка права: когда-нибудь тело Анны не выдержит такого количества зверья, в которое она может обращаться, но Анне нужна сила каждого из них, а потому она не будет отказываться от этого. В лунном свете – и при лунном одобрении – Анна теряла свою человечность, обрастая грубой серой шерстью и увеличиваясь в размере.
И через несколько минут в лесу на небольшой поляне в окружении поваленных деревьев и высокой травы не было никакой девушки. Посреди поляны стоял огромный вепрь – один их тех, в кого теперь могла обращаться Анна, девушка, прозванная Многоликим зверем.
Ноа корил себя, что совсем забыл о встрече. Парень спешил, почти срываясь на бег, и очень надеялся, что Франциск все поймет и не будет злиться. И хоть сегодня в расписании значились еще занятия, Ноа настолько почувствовал себя бунтарем после разговора с сиром Роджерсом, что решил их и вовсе пропустить. Еще ему нужно было как-то сказать друзьям о своем исключении из соревнований. Этого разговора он немного побаивался – не хотел видеть разочарование в их глазах – хотя и подозревал, что близнецы оценят его смелость.
Как оказалось, Франциск, которому хоть и была предоставлена личная комната в Хэскенштадте, проводил много времени в карте фрау Энгстелиг. Это Ноа узнал от Леона, который не упустил момента посетовать на то, что Франциск слишком часто слоняется по коридорам после отбоя, чем сам нарушает дисциплину в академии.
В дневном свете выглядел как-то уныло и не так внушительно. Ноа нерешительно помялся перед дверцей, еще раз повторяя про себя слова, которые хотел сказать Франциску, и все-таки забрался внутрь.
Франциска Ноа нашел почти сразу же. Он стоял перед картой Виридитерры и о чем-то напряженно думал. Однако, краем глаза заметив Ноа, мужчина повернулся, и его лицо вновь озарилось легкой, привычной для него улыбкой.
– Я рад видеть тебя, Ноа, – сказал Франциск, похлопывая парня по плечу и пожимая руку. – Видел вас с Осо сегодня во время речи сира Роджерса. Вы выглядели, мягко говоря, испуганными. Что-то произошло, ребятки?
– Меня отстранили от соревнований, – пожал плечами Ноа и сделал это как можно более равнодушно, а после добавил, предугадывая вопрос Франциска: – Лучше не спрашивайте за что.
Франциск весело рассмеялся и сказал:
– Эх, сразу вспоминаются времена, когда я учился в академии. Возможно, это не очень по-взрослому, но скажу тебе по секрету, что предыдущий директор каждый год отстранял меня раз по семь или восемь. Я даже не знаю, почему меня не выгнали отсюда. – Франциск на секунду замолчал, а потом, посерьезнев, добавил: – Фрау Энгстелиг знает?
– Пока нет, думаю, – пристыжено сказал Ноа. Ведь, если честно, до этого момента парень совсем не задумывался об этом. Но теперь он был уверен, что фрау Энгстелиг будет в гневе и, как минимум, сожрет его с потрохами. Ведь эта женщина, даже в своем хорошем настроении, пугала. Поэтому не сложно было представить ее реакцию на отстранение.
Франциск заговорщицки подмигнул ему, и Ноа показалось, что этот жест делает Франциска таким же соучастником преступления. Мужчина заговорил, чем только подтвердил опасения Ноа:
– Она будет очень огорчена, когда узнает. Но не я буду гонцом с дурными вестями.
– Вы хотели сказать «зла», – исправил его Ноа. Ведь всем известно, что фрау Энгтелиг не огорчается. Она злится. И гнев ее страшен.
– У каждого из нас есть свои недостатки, которые нам помогают исправлять люди вокруг нас, – пожал плечами Франциск. – Но фрау возлагает на тебя очень большие надежды. Она верит в тебя.
