И над всем этим парит стая — близнец-антипод невидимой Луны, гигантская темная планета, слепленная из сцепленных крыльев, серповидных брюшек, переплетенных членистых ног, среди которых блестят тысячи фасетчатых глаз. Глубоко в этой копошащейся коре похоронена «Тяжелая Звезда». Ее двигатели поскуливают и стонут, но звук заглушён неземным скрипом — трескучей ликующей песней, которую поет саранча пустошей, проносясь над истощенными, высохшими, как скелет, землями юга. Убаюканная этим псалмом бесплодных миров, стая греется в сиянии близящегося преображения, ожидая дня и часа, когда личинки, полностью завершив цикл, покинут тело авиатора и продолжат свой путь в мире — не люди, не насекомые… чтобы греться в лучах совершенно неизвестного солнца.
— Какой долгий путь… — задумчиво шепчет Фей Гласе. Возможно, она обращается не только к себе, не только к Эльстату Фальтору… Но знает ли она, к кому именно? — Такой Долгий путь, и так много крыльев…
Но тут «Тяжелая Звезда», словно собрав последние силы, стряхивает стаю с себя. Или это облако, плотное, как дым в разгар зимних холодов, выплюнуло Галена Хорнрака и легендарную лодку… которая, пожирая собственное вещество, изливает лимонно-желтый свет из каждой трещины, из каждого иллюминатора?
Потом все замирает, словно Хорнрак пытается оценить свои шансы.
И прежде чем стая успела что-то предпринять, он глушит двигатели. И лодка начинает падать прямо на Город — сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее.
А что Вирикониум, Пастельный Город, бывший центр мира? Что происходит в нем во время этого безнадежного слияния, когда приходит конец привычному ходу вещей и торжествует необъяснимое? Близнец-антипод Города на далекой равнине, он следит за своим крахом со спокойствием прирожденного фаталиста.
Причина скорее всего кроется в восприятии смысла истории — «насмешки, которой пропитаны сами камни» — и чувстве, что все это, возможно, случилось прежде, «Кому довелось прожить здесь долгое время, — спрашивает нас Анзель Патинс в своих полемических заметках «Ответы», — и не испытать подобных ощущений?»
Он принимает судьбу всеми своими холодными площадями и старинными переулками, пропахшими капустой. Он принимает судьбу каждым изгибом своих улиц. Его люди тоже принимают свою судьбу: они настолько суеверны, что верят почти всему., и столь грубы, что едва ли что-то заметят, В Артистическом квартале, в бистро «Калифорниум» они переглядываются и смотрят на двери. Они сидят, как восковые фигуры, среди теней, голубых или белесых, похожих на лужи густеющего млечного сока, в ожидании смерти, завершения собственного существования — конца, который они давно предчувствуют, предощущают, который одновременно очаровывает и пугает их.
— Я обедал с хертис-Пандами…
— Сделай одолжение, заткнись.
Странные, абсурдные, таинственные сооружения втискиваются между башнями на холме Минне-Сабы: висячие галереи, залитые светом жирной белой Луны и похожие на прожилки кварца; песчаные или похожие на бумажные осиные гнезда купола. От них веет нереальностью, словно чей-то чуткой и чуждый вымысел вторгся в привычную картину. Но на улицах Низкого Города слишком холодно, и там нет никого, чтобы это заметить. Рожденные заново ушли.
Всю ночь напролет они в тревоге бредут на север по горным тропам Монарских гор. Многие умрут от холода. Их передовые отряды, ползущие по серакам, передают вести о миражах.
Таким образом, за границей Высокого Города не осталось никого, чтобы увидеть, что дворец Метвет Ниан мерно вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет, как гигантская роза, сотворенная алхимиками на вершине Протонного Круга. Его филигранные башни, похожие на спиральные раковины моллюсков, теряют очертания с каждой вспышкой.
Ни одна звезда не горит над ними. Остается лишь ощущение: некая тяжесть, некое грузное облако, каких не бывает в природе, висит на нем, чудом сохраняя равновесие, Его коридоры пусты: там нет никого, кроме приверженцев Знака Саранчи, тщетно пытающихся стать насекомыми.
Дворец ждет конца, Он дышит тяжело, как старуха… и с каждым вдохом оттягивает из города за своими стенами желтый, пропахший капустой воздух. Он сочится вниз по переходам, вызывая у приверженцев Знака озноб. Они выползают из углов, волоча по полу свои опавшие воздухоносные мешки и дрожащие надкрылья, бредут мимо старых машин, застывших в нишах, к тронному залу — туда, где Гробец-карлик выстроил баррикаду из трупов и где теперь лежит сам, не в силах подняться.
