В конце концов, назвать это славной битвой как-то не поворачивается язык,… Ладно, бывало и похуже, хотя редко, Как всегда, много шума и крика. Как всегда, пришлось вволю помахать топором, который сейчас валялся в углу. Потом зал вдруг накренился под странным углом и застыл, когда «железная женушка» решила, что им надо немного поразмышлять. Тени качаются на стенах, точно качели… Когда она упала, приверженцы Знака повели себя как жертвы, не как победители. Сонные, безучастные ко всему, кроме самих себя, они словно пытались вернуться в человеческое состояние. Забавное зрелище, Некоторым повезло больше: новообразования не слишком мешали им, хотя и беспокоили. Когда кто-то попадал под топор, остальные почти не скрывали радости.
Топор! Теперь Гробец вспомнил. Как его лезвие шипело в темноте, разбрасывая искры! Он вспоминал его злой огонь, расчищающий улицы Квошмоста в последние дни войны Двух королев. Этот топор был с ним на Протонном Круге, когда он взобрался на кучу трупов, чтобы пожать руку Эльстату Фальтору. Он был с ним во время бегства Уотербека, когда у него на глазах за каких-то десять минут вырезали тысячу деревенских мальчишек. Тогда рядом был тегиус-Кромис… Теперь он потерял обоих друзей: одного отняла смерть, другого безумие. Он помнил отчетливо, как выкопал этот топор, но никак не мог вспомнить, где именно…
В любом случае, не стоит стрелять из пушки по воробьям. Что осталось у этой горстки обезображенных лавочников? Только кухонные ножи да собственное уродство.
Одно непонятно: как они все-таки умудрились его свалить?!
В зале стоял терпкий запах смерти, и смерть мешала карлику видеть, что происходит вокруг. Мертвецы окружили его, как земляной вал, увенчанный частоколом застывших конечностей. Где-то торчал то обрывок гобелена, где-то — сломанное кресло с высокой спинкой. Голубоватый свет превращал их восковую кожу в один сплошной синяк. «Железная женушка» сжимала карлика в объятьях. Ее тонкие штанги сломались, как сосульки, когда она упала, переломился и ее позвоночник. Из ее потаенных силовых центров тонкими ручейками текли крупинки белесого света. Эти зернышки то и дело взрывались, образуя водовороты желтого свечения, и тогда ее руки и ноги судорожно подергивались, как у живого существа. Целлар и королева пытались освободить карлика, но из этого ничего не вышло. Теперь они бродили взад-вперед, и лица у них были растерянные, точно нарисованные на потрепанных игральных картах.
Теперь они спокойно ждут конца, глядя на невидимый север, словно усилием воли могут постичь то, что там происходит… или чувствуют, что Гален Хорнрак застыл между землей и небом, точно на краю пропасти перед долгим падением.
Обрывки фраз тают во мраке.
— Птицы больше не спускаются с высоты повидать меня, — шепчет старик, и королева, улыбаясь с сожалением, отвечает:
— Всю дорогу через Ранноч у него на поясе висела мертвая птица. Не могу сказать, что я ненавидела кузину, но это была нелегкая зима.
Гробец-карлик облизнул губы. Он умирал. Боевой трепет вернулся к нему, как старая знакомая боль, а теперь проходил. Так старый моряк, наконец-то выброшенный на берег после кораблекрушения, понимает, что не может выпутаться из веревок, которыми прикрутил себя к обломку своего погибшего судна. Он опустошен… но чувствует, как в голове теснятся тысячи вопросов, и смутно признает: раз это происходит — значит, душа еще держится в теле.
Он редко высказывал суждения — как до того, как что-то происходило, так и после. В итоге события его жизни и их участники сохранили цельность, оставаясь в памяти — к его великому изумлению — яркими и четкими. Нежданный подарок…
Весенний ливень, превращающий в кашу розовую пыль на Могадонской литорали, где лаковые раки-отшельники бочком выбегают из моря… Запах снетков, жарящихся в какой-то забегаловке на рю Мондампьер. Кто-то говорит: «Здесь один малец облил ей вином плащ… знаешь, из тех, что торгуют анемонами». И множество других коротких воспоминаний и воспоминаний, что толпились где-то на краю сознания, как застенчивые непрошеные посетители. Он был очарован и восхищен. Он ждал — и по очереди разглядывал их. Он и сам чувствовал некое смущение от этой встречи — и одновременно искреннюю, без тени насмешки, привязанность к собственному прошлому.
