Почти невидимая, волна катилась по высоким перевалам Монарских гор, отмывая их до мерцающего льдистого блеска… и наконец перелилась через стены Пастельного Города, чтобы очистить его улицы от всех иллюзий… кроме чисто человеческих. Эти не исчезнут, наверно, никогда.
На далекой странной равнине Фей Гласе и Эльстат Фальтор ощутили его биение в своих венах… и отделились от прошлого.
— Эрнак сан Тенн! — ликуя, прокричал Фальтор. — Мы встречаемся в Саду Женщин! В полночь!
— Нет, — прошептала Фей Гласе — возможно, немного опечаленная этой потерей, — так много крыльев…
И повторила, видя, как это жестоко:
— Так много крыльев.
Они еще немного задержались там, среди полуразрушенных пирамидок и водораздельных хребтов, похожие на пару серых призраков, и Послеполуденные культуры постепенно возвращали их себе. Теперь мы можем оставить их навсегда.
Бенедикт Посеманли тихо корчился, словно пытался вытолкнуть из себя что-то еще. Все было сделано, оставалось лишь одно: умереть.
Великий авиатор застонал, напрягся… И личинки вдруг брызнули из его пор, словно их вытолкнуло взрывом, и посыпались в яму, иссыхая, как мертвые пиявки.
Он торжествующе закричал. Еще несколько минут свет бил из него — весь свет, который он поглотил в течение своего долгого заключения на Луне, вся его боль. Он тонул в блаженстве, распадаясь в его собственном сиянии. Слишком долго этот человек был вместилищем двух реальностей и их соединением. Теперь он отпускал их и, отпуская, покидал Землю.
Равнина темнеет. Мы видим ее словно издалека. Старый авиатор мертв. Небо медленно теряет цвет, поднимается холодный ветер; близится полночь. Таинственный Город мерцает на краю равнины, как тлеющие угли, тускнеет, становясь из белых пурпурными, потом красноватыми… И не остается ничего. На мгновение стая зависает над своей первой и последней цитаделью, образуя причудливую сеть в обсидиановом воздухе — последняя попытка найти общий язык с человеческим миром, пылающий символ на фоне темноты, бессмысленный, и все же полный значимости. С неба льется их трескучий гимн, ликующее песнопение пустошей вселенной. Энергия, до сих пор определявшая и направлявшая их существование, растрачена. Их положение в вещественном мире ненадежно, и жизнь уходит из них. Те, что выживут, станут обычными насекомыми. Им суждено вечно скитаться по равнинам, и они никогда не смогут развернуть крылья — потерянные, как все расы, что когда-либо приходили на Землю и чьи потомки теперь населяют Сердце Пустоши. Встречаясь, они будут долго глядеть друг на друга, словно пытаясь что-то вспомнить — или, уныло совокупляясь под черным дождем, внезапно застынут, похожие на замысловатые серебряные брошки, разбросанные по пустыне гетерами некоей исчезнувшей цивилизации…
Вирикониум.
Мучительно правильные сады и причудливое переплетение улиц, крепкий запах рыбы и раздавленных фруктов, ковром устилающих тротуары; пурпурные раны его цветов на лужайках Эрмитажа в Труа-Верте; его дворец, похожий на гигантскую раковину… Как можно назвать это одним словом?
Вирикониум.
Если вы обернетесь и посмотрите на него с предгорий Монар, то увидите, как он висит под вами, окутанный мантией тысячелетнего спокойствия. С гатей на Нижней Падубной Топи вы можете наблюдать, как он исчезает в ночи. Его история превращает его воздух в подобие янтаря, в котором он застыл, как древнее насекомое, как искушающая загадка. Легкие блики вспыхивают на сияющих многоярусных башен Минне-Сабы, на дуге Протонного Круга, невероятных шпилей и площадей квартала Аттелин. В лучах заходящего солнца горят, точно витражное стекло, анемоны и бессмертники на могилах тегиуса-Кромиса и карлика по прозвищу Гробец — его настоящего имени так никто и не узнает. Говорят, бессмертник вырастает лишь там, где лежат настоящие герои. И кто-то далеко, в тишине сумерек, читает вслух стихи Анзеля Патинса, городского поэта.
Вирикониум. Весна.
В Посюстороннем квартале снова начинают расцветать растения. Здесь больше не увидишь женщин, собирающих хворост. Трава со странным названием «амброзия» укроет все рухнувшие стены, все шрамы земли; ее стебли, уже облепленные черно-желтыми полосатыми гусеницами — ближе к лету они превратятся в нарядных темно-красных бабочек, что некогда считались символом Города. В Альвисе день-деньской дерутся галки, гнездящиеся в проломленном куполе умирающей обсерватории. В Полусветском квартале с центром на площади Утраченного Времени из створчатых окон выглядывают женщины, улыбаются и поднимают руку, чтобы пригладить свежевымытые волосы. Человечество заново заселяет невообразимые авеню Высокого Города. Разинув от удивления рот, оно таращится на невообразимые постройки Послеполуденных культур, тут же запросто опорожняя мочевой пузырь в их тысячелетние сточные канавы… и снова развешивает свои свежевыстиранные носки в Низах.
