Однако А. Дугин заговорил даже об эпистемологической оккупации: «Бывает и эпистемологическая оккупация. Когда то или иное общество или страна оказываются в концептуальной или интеллектуальной зависимости от гегемона. Россия живет по либеральной конституции, скопированной с западных образцов, руководствуется либеральными принципами экономики, навязанными нам Западом. Следует либеральным установкам в культуре и образовании. Мы живем в условиях либеральной диктатуры. Если человек не признает нормативов и догм либерализма, он маркируется как бунтовщик. И сегодня можно говорить, что мы имеем дело с восстанием в эпистемологической колонии»[780][781].
К счастью или к сожалению, но выигрыш от движения вперед вместе несомненно присутствует. И никто его никак не отменит. Даже Китай, не потерявший на политическом уровне ни Маркса, ни Ленина, строит госкапитализм, выпуская продукцию по западным лекалам. И это позволило ему вырваться вперед, уже на следующем этапе создавая свои собственные передовые технологии.
Нарративы принципиально виртуальны, поэтому они готовы нарисовать любую картинку, исполнить любые роли, повести население на любые свершения. Только жалко будет усилий, столь активно затраченных на разжигание конфликта, поскольку за амбиции отдельных политических игроков будет платить все население.
Прошлый мир пытался жестко разграничить пространство правды и пространство лжи. Журналистика имела свои нормы, которые не допускали прихода лжи в пространство правды, тиражируемое массовыми коммуникациями. Конечно, в том мире была и пропаганда, где эти два пространства могли пересекаться.
В принципе считается, что каждая страна передает вовне тот пропагандистский образ, который отражает то, чем она обладает в наименьшей степени. Советский Союз проецировал зажиточную жизнь своих граждан, а США — высокий интеллектуальный уровень своих. Поэтому Советский Союз показывал условного токаря Петрова в его новой квартире, где за окном можно было увидеть его собственную машину. То есть он создавал картинку всеобщего счастья, показывая картинку реально существующего индивидуального счастья. То есть правда на одном уровне оказывался ложью на другом, поскольку однотипного коллективного благополучия не было.
Пропаганда в этом плане похожа на литературу. И та, и другая пытаются на индивидуальных фактах показать правила, тренды. И в этом заложена возможность лжи, когда госпропаганда начинает это использовать. Для обычного человека фильм «Кубанские казаки» и был правдой, а не его нелегкая собственная жизнь за окном, которую он рассматривал как исключение.
Литературные нарративы сильны тем, что обладают стратегическим влиянием в отличие от сообщения в газете. Газета завтра будет уже другой, а роман сохранится еще долгое время. Тексты Оруэлла подействовали намного сильнее любой газетной статьи. И сегодня, например, США усиленно разрабатывают методы борьбы с нарративами радикального ислама, поскольку они управляют разумом сильнее, чем нарративы американские[782][783][784][785][786].
В принципе любой информационно-коммуникативный продукт несет в себе потенциальную опасность, поскольку за ним может стоять «подрывная» по отношению к имеющейся виртуальная система. Например, на наших глазах полем битвы вдруг стал интернет[787]. А этого нового пространства вообще не было несколько десятилетий тому назад.
Отсюда параллельное развитие с информационно-коммуникативными технологиями цензуры разного типа. Когда-то Г. Иннис назвал монастыри монополистами знаний, поскольку монахи-переписчики средних веков что-то переводили на новый долговечный материал пергамент, а что-то — типа Аристотеля как языческий текст — оставляли за бортом ([788], см. также[789]).
Изобретение печати приносит новые возможности для цензуры, поскольку печать концентрировалась в определенных местах. В то время как многие авторы «выиграли от эры массовой грамотности, печатный станок одновременно облегчил контроль и цензурирование литературы. Это стало особенной проблемой для авторов, живущих в тоталитарных режимах типа нацистской Германии или Советского Союза, где возникли системы подпольной публикации, чтобы избежать цензуры»[790].
Печать была коллективным производством, легко доступным для контроля. Но уже появление индивидуальной печатной машинки, а потом ксерокса стало шоком для спецслужб, поскольку тиражирование «чужого» стало трудно контролировать. Считается, что Польша, например, вышла на свой революционный путь благодаря множительной технике, которую ввозила католическая церковь.
