На высоте такой должностной пирамиды не может быть человека без высоких нравственных качеств, тонко чувствующего и понимающего всю степень ответственности за всё, что происходит с его личным участием. Так подсказывал мне опыт службы и работы с предыдущими начальниками такого высокого ранга.
Я шёл по улице Гоголя с нарастающей надеждой на благополучный исход, делая очередную ставку на решение наших проблем в самой высшей инстанции. «Он должен понять меня, нас, – думал я, – поверить и восстановить статус-кво: честным людям – почёт и уважение, негодяям – позор и проклятие!». Так кончались сказки детских лет, романы, повести и кино советского прошлого. Так в самом начале был предрешён исход войны: «Мы победим! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!».
Вот только со временем плоховато – было без нескольких минут двенадцать. «Какой враг?! – мелькнуло в голове. – Это же недоразумение!». Ну, болтнул майор лишнего сгоряча, не подумав, и сам уже раскаивается, наверное. Это же как бы производственный конфликт, не более того. Ведь мы, экипаж, не проходимцы, не случайные люди, а свои, флотские, севастопольские!
Улица повернула немного вправо, и сразу за переходом открылась площадь Ушакова.
Солнце было уже почти в зените, и площадь и город за ней засветились всеми красками лета. Я замедлил шаг и, поражённый, остановился у центрального входа на Исторический бульвар. Боже! Как красиво! Она была совсем не похожа на ту вчерашнюю, ночную, и я смотрел на неё, как будто видел впервые. Несколько секунд, затаив дыхание, чтобы не спугнуть волшебное видение, я смотрел и восхищался совершенством творения природы и рук человека. Всё здесь гармонично сочеталось друг с другом, одно дополняло другое, было на своём историческом месте, неповторимо и привлекательно. Скольким же поколениям пришлось потрудиться, чтобы создать эту красоту и доставить нам счастье её видеть! Горел на солнце шпиль Матросского клуба, и отсюда, снизу он казался ещё выше и стройнее, как символ вечного стремления человека в полёт, в небо, к солнцу. А само здание, колоннами упёршись в землю, прочно держалось на откосе, несмотря на кружение эпох и людских судеб, подавая пример стойкости и оптимизма. Стоящий в зелени бульвара бюст Ушакова смотрел на всё мудро и философски, понимая: жизнь не остановить.
На другой стороне от самой кромки площади вверх по центральному городскому холму, как моряки в белых робах по вантам, карабкались дома, и их стены-спины на солнце отливались белизной инкерманского камня. А там, на вершине холма, они незаметно превращались в надутые, как паруса, облака хорошей погоды и мчали город-парусник навстречу грядущему тысячелетию.
А рядом, словно вернувшись из дальних странствий, ошвартовался к причалу-площади корабль-здание библиотеки имени Толстого, и бюсты великих русских писателей – моряков, истосковавшихся по родной земле, печально смотрели на неё, не узнавая и не представляя, что с ней произошло за время плавания. И лишь Маяковский, когда я проходил мимо, ухмылялся и злорадствовал, догадываясь о моём незавидном положении. И становилось понятно, почему все газоны на площади были засажены огромными декоративными розами «Куин Мэри» – другие бы на ней выглядели диссонансом.
От площади влево и вправо, огибая холм, отходили две центральные улицы. Одна, пожалуй, главная и аполитичная Большая Морская, мне кажется, даже сузилась от «демократических» нагромождений, пристроек, реклам, вывесок магазинов, баров, выпирающих чуть ли не до середины тротуаров, ярко-броских, но весьма далёких от архитектурных замыслов восстановленного города. Но народ любит её, и она полна им с раннего утра до позднего вечера.
А вот другая улица, имени Ленина, пока ещё сохранилась в величественной строгости привычного образа вождя. На ней ярко выраженных перемен не видно, и здесь его заветы не тронуты. Но здесь и народу бывает меньше, отчего бы это?
Покидая площадь, выбираясь из толпы отдыхающих и продолжая путь по улице Ленина (троллейбусы были по-прежнему набиты битком), я оглянулся и зря – взгляд сразу вырвал из общей панорамы площади, нахально выглядывающее из-за деревьев небольшого сквера здание барачного типа (от слова «барак») гостиницы «Украина», «шедевр» 60-х годов, ставший контрастом всему, что было на площади. И это, как дурная примета, омрачило и без того нестабильное настроение.
Ну не вписывается «Украина» в городской пейзаж в прямом и переносном смысле, ибо всегда и во всём Севастополь – это не только город русской славы, но и русской культуры, русской истории, хоть её создавали люди многих национальностей! И это справедливо по отношению ко всей 200-летней истории города и флота.
Я зашагал быстрее, чувствуя себя достаточно спокойным и умиротворённым, – «красота спасёт мир!». Я только что видел её и общался с ней, как с «высшим разумом». Не может в нашем городе для нас что-то кончиться плохо! Должно что-то произойти, случиться и дать нам надежду!
