С такими мыслями-заклинаниями вошёл я в здание, где ныне размещался кабинет начальника тыла флота. На удивление, до кабинета я добрался без задержек, а вот в приёмной молодой мичман встал цербером и в кабинет не впустил:
– Ожидайте на улице, он скоро выйдет, – беспристрастно отвечал он на все мои уговоры.
Я чертыхнулся про себя, и моё боголепное состояние как рукой сняло.
Я вышел, у дежурного уточнил, где машина начальника, и занял позицию для перехвата. Стыдно, конечно, искать встречи таким образом, но ничего не поделаешь – он нужен нам, а не мы ему.
И действительно, через несколько минут он вышел. Высокий, статный и энергичный адмирал – я видел его впервые – направлялся к машине уверенно и начальственно. В осанке, в повороте головы и манере отдавать на ходу распоряжения было что-то неестественное, показное и нарочитое. Так подчинённым демонстрируют свою неординарную значимость, должностное величие и воображаемое превосходство, далеко не всегда соответствующее фактическим. Главное – поразить: я могу, а вы нет! Я сказал, и всё тут!
По коротким ответам «Есть!» я понял, что к этому фарсу уже привыкли и ничего необычного в нём не находят. Только ведь и исполнять не побегут, помня флотскую мудрость: «Не спеши, а то отменят!».
Увиденное и словесный портрет, данный товарищем, произвели негативное впечатление: начальнику было совсем не до нас, ведь он свои проблемы не может решить по-адмиральски, вдумчиво, а не на бегу, суетливо и бестолково, как видится со стороны.
Смотрел как в воду! Так и получилось.
– Что у вас? – спросил он, когда я поздоровался и представился, собираясь кратко рассказать ему о нашей беде. Но он не дал и раскрыть рта: – Я всё знаю, мне доложили – весь экипаж был пьяным! Я приказал разобраться! Всё! – сказал, как будто дал очередь по экипажу, не прицеливаясь и абсолютно не интересуясь, будет ли поражена цель или нет. Главное – выстрелить!
В маленькую, как щель, паузу слов и действий – он садился в машину – я всё-таки успел вставить три слова, может быть, не совсем твёрдо и громко, как следовало, чтобы он услышал и обратил внимание, но это всё равно был вопль отчаяния, последний крик надежды, с достоинством произнесённый обычным человеческим голосом:
– Это неправда!
Я вложил в них всю силу протеста, возмущения ложью и страстной надежды быть услышанным, ожидая, что он отреагирует, задержится и выслушает здесь или в другом месте, в другое время.
Но дверь захлопнулась, отрубив последние надежды на благополучный исход.
Диалог с адмиралом длился не более одной минуты. Я не успел ни побледнеть, ни покраснеть, ни понять, что произошло.
В стороне стояли люди – дежурный и ещё человека три-четыре, провожавшие адмирала. И когда машина скрылась за поворотом, все дружно повернули головы ко мне – наверное, это было жалкое зрелище! И тут мгновенно кровь залила лицо, стало жарко и нестерпимо стыдно! Ой, как стыдно! Как стыдно! Такого короткого и прямого удара я не ожидал, и бой в этом раунде был проигран по всем статьям. Если я был убеждён в правоте, а иначе я бы не шёл на встречу, и проиграл, значит, не так вёл бой, недооценил противника, выбрал не ту тактику ведения боя, но, скорее всего, на результат повлияла значительная разница в весовой, то есть в должностной, категории. И поделом!
Я повернулся и зашагал в другую сторону. В душе было пусто и омерзительно. Я физически чувствовал себя раздавленным и изгаженным. Было противно смотреть на себя даже в отражение окон.
Стоили ли эти унижения нашей судьбы и жизни? Ведь есть же нравственная грань, которую порядочный человек переступить не может. Где я сейчас? Здесь? Там? Что со мной? С нами – всем экипажем? Мысли, как отстрелянные гильзы, были пусты и не нужны. Они звоном отдавались в висках, вытесняя способность думать над ответом на единственный вопрос: это что – конец?! Ещё как-то контролируя себя, спускаясь по лестнице к улице Ленина, я решил зайти в Комсомольский сквер, успокоиться и обдумать случившееся. Переходя улицу, я невольно взглянул на памятник комсомольцам. Сколько раз я проходил мимо, отдавая должное памяти, но лишь сегодня заметил в лицах и позах скульптурной группы фанатичное ожесточение и ненависть к врагам – даром слов они тратить не будут, и говорить с противником будет только оружие. И они, не то разбитые в бою, не то вышедшие из боя победителями, ещё не остывшие и не осознавшие результаты боя, были настороже и готовы ко всему, но, без всякого сомнения, – сражаться, не сдаваться и только победить. А если бы им перед боем подвезли патроны с отсыревшим порохом? Они бы победили? Вышли бы живыми из боя? Что было бы с виновным? История войны даёт ясный ответ на эту ситуацию.
Но почему эта история не учит нас, военных, сейчас? Неужели всё по-старому: одним человеком, экипажем больше, меньше, что изменится? До каких пор мы будем закрывать брешь полками из сибирских деревень, ополченцами городов и нести невозвратные потери? У нас что, по-прежнему такие неисчерпаемые людские ресурсы, и человек ничто – шурупчик, винтик, гаечка?
