— Ну, конечно, это же очевидно! — проговорил Каратеев. — Чтобы не выдать себя, чтобы не всполошились местные медики, немцы, спрятавшиеся где-то в этом районе, располагая фармпрепаратами, меняли их на продукты осторожно. Они должны в принципе помогать ликвидировать простудную и гриппозную симптоматику, иначе начнется паника, обратят внимание военные медики, и им крышка. Тут такую войсковую операцию начнут, что мало не покажется. Просто могут карантин объявить и закрыть район.
— Значит, вы уверены, что эти препараты обменивались немцами или теми, кого они попросили им помочь? Только у них сейчас и здесь могли оказаться такие препараты?
— Именно это я и хотел сказать, товарищ подполковник!
— Слушайте, — вдруг сказал Сосновский. — Одна группа диверсантов уже напала на нас, точнее, она пришла в то место, где немецкие вирусологи были раньше. Хотели они уничтожить или эвакуировать ученых и результаты их работы, пока не ясно. Но где гарантия, что не придет другая группа, которая тоже будет искать вирусологов, искать их связи? А если Лариса Сергеевна и была здесь от группы диверсантов, которая должна найти вирусологов? И она искала таким вот способом связь с ними, искала на рынке тех, кто продает медикаменты. Я уверен, что группа была не одна, послали несколько групп в разные места, и они активно ищут этих медиков из концлагеря. Активно ищут. Может, уже и нашли.
Рыженков поежился и снова сел на деревянной лежанке. Не спалось. Ни аппетита, ни сна. Да и какой уж тут аппетит, когда тебя арестовали по такому обвинению. Тут и растрата, и спекуляция ворованными продуктами. Сожалел майор о содеянном? Он и сам этого не знал, не думал об этом. Больше всего он сожалел о том, что попался, что где-то повел себя неосторожно, что подвели его помощники, которым он слишком доверял. А как иначе, как не доверять? Ведь иначе ничего и не сделаешь. Можно все делать самому, но тогда и не развернешься, будешь приторговывать по мелочи. Обидно, если прижмут на мелочи, а получишь, как по полной программе.
Была и еще одна сторона, которая беспокоила Рыженкова. Поддернув штаны, в которых не было брючного ремня, он стал ходить по камере из угла в угол. За это страдать совсем уж не хотелось. Плохо, если ему начнут шить и измену родине. Вот этого майор Рыженков никогда не делал и делать не собирался. Деньги деньгами, жадность жадностью, но предателем, сторонником фашистов он никогда не был. Но почему тогда ему стали шить связь с немцами? Рыженков никак не мог понять. И вопросы следователь такого рода задавал, и подозрения были просто на виду.
И вдруг до майора дошло. Да, он тогда не понял, решил, что это пустые страхи или нарождающиеся местные бандитские шайки на освобожденной территории зубы начали показывать. Он за несколько дней до ареста Смершем почувствовал за собой наблюдение. Даже не наблюдение, а пристальное внимание к его персоне. Если бы тогда НКВД его в чем-нибудь заподозрило, его тогда бы и взяли, но это были люди не из НКВД, точно. Лекарство немецкое предлагали в большом количестве и меняли только на еду. Причем на конкретные продукты — не просто на крупы, не просто на хлеб, а именно на мясное, еду для мужиков, вот чего тогда не понял Рыженков. Это, значит, Смерш ищет каких-то немцев здесь, а его заподозрили, потому что именно на него поиски продуктов этих немцев и вывели.
— Дежурный! — Рыженков стал барабанить в дверь кулаком. — Дежурный, подойдите, прошу вас!
Майор даже не подумал о том, сколько сейчас времени. Его очень взволновала та мысль, которая так неожиданно пришла в голову. И он продолжал стучать и звать. И после нескольких ударов из-за двери раздался недовольный сонный голос:
— Чего стучите? Вот завтра составлю следователю рапорт, что вы буяните и не сотрудничаете с органами. И будет вам другая участь…
Не слушая глупости, которые нес сорокалетний старшина, Рыженков продолжал стучать и просить:
— Так я же и хочу со следователем поговорить. Срочно поговорить. Поймите, это очень важно, для следствия важно!
И тут Рыженков услышал удар, грохот металла. Было ощущение, что в ворота комендатуры врезалась машина. Следом за грохотом металла ночной воздух прорезали автоматные очереди, грохнула граната, потом еще одна. Майор кинулся к зарешеченному окну, которое располагалось на высоте двух метров, и стал жадно ловить звуки. Характерные звуки очередей «ППШ», им вторили выстрелы из «ППС», пистолетные выстрелы. Снова взрыв ручной гранаты. В коридорах кричали люди, раздавались приказы, суть которых из-за шума майор не мог различить.
То, что в городке начался стрелковый бой, было само по себе странно. Ведь линия фронта откатилась далеко на запад. Да и не могли оказаться в тылах наступающей Красной армии окруженные подразделения вермахта в таком количестве, чтобы атаковать гарнизон. И какой в этом смысл? И тем не менее ночь прорезали автоматные очереди, иногда даже взрывались гранаты.
