Усилием воли, подстегивая последние резервы своего нового организма, Гагарин начал окутывать силовым каркасом пространство вокруг реактора. Однако его кокон с одной стороны по вектору, направленному перпендикулярно плоскости эклиптики Солнечной системы, был тоньше и не таким цельным, и энергия, высвободившаяся из вакуума, в этом месте должна была прорваться, образуя небольшой по диаметру, но убийственно плотный и мощный поток. Именно на это рассчитывал Гагарин, задумывая свой безумный, самоубийственный план.
Лишь в последнее мгновение он осознал, что не увидит больше дорогих и близких для него людей, что никогда больше не обнимет и не скажет слова любви Кате, матери, отцу и друзьям. Виктор зажмурился, на его глазах сверкнула отчего-то холодная слеза.
— Прощайте, — прошептал он, чувствуя, что время истекло.
В следующее мгновение на месте реактора вспыхнуло новое Солнце и упругой волной ударило в защиту Гагарина. Он закричал, так сильно, что надорвал связки, но его план сработал. Защита выдержала, а вся энергия, преобразованная в тонкий луч света, прошибла корабль насквозь, уходя в межзвездное пространство.
Сжав зубы так, что потрескались лицевые кости, Виктор держал защиту до последнего, прекрасно понимая, что умирает, но оставляет жизнь людям, населявшим целую планету, а земной флот, собравшийся плотным кольцом вокруг погибающего корабля, видел страшную и в то же время захватывающую картину: на фоне Марса из песчинки корабля в высь бил ослепительно белый поток света — символ не рожденной звезды, символ мужества и самоотверженности одного человека.
Спустя пять минут столп огня иссяк, разрушив реактор до основания, и звездный левиафан, бывший когда-то грозным оружием землян, начал разваливаться на части.
Грохот повсюду стоял такой, что, казалось, в Москве, впрочем, как и по всей России, жители не Новый год отмечали, а вели активные боевые действия, причем с применением артиллерии и авиации. Однако такая шумная обстановка даже радовала, создавая неповторимый колорит этому великолепному празднику. Нам в очередной раз с экранов телевизоров и из динамиков радио, последние пять минут уходящего года вещали, что предыдущий год был сложным и неоднозначным, но мы, по сравнению с прошлым, начли жить лучше, а в году грядущем обязательно сделаем еще один шаг вперед, к светлому будущему. Чаще всего же случалось, что слова так и оставались словами, но люди охотно верили, не в этого человека на экране, не в развивающийся триколор за его спиной и не в горящую рубиновым огнем звезду на Спасской башне Кремля. Люди верили в волшебство, в магию этой единственной в году ночи, когда все их желания могли сбыться.
Максим воткнул направляющую фейерверка поглубже, тщательно, в который уже раз все проверил и поджог шнур.
— Отходи, давай, — бросил ему Романов, — а то улетишь на Луну, кто тебя оттуда снимать будет.
Ребята весело засмеялись. В двадцати метрах от дома Максима, на хоккейной коробке, покрытой слоем чистейшего снега, одногрупники решили устроить маленькое светопреставление и собрались всей компанией, благо от институтского общежития было рукой подать.
Шел четвертый час ночи, но народ на улицах и не думал расходиться. Везде гуляла и веселилась молодежь, небо, затянутое облаками, ежесекундно озарялось разноцветными сполохами.
Громов поспешно отбежал и вовремя — в воздух, метров на двадцать взлетел зеленый факел, взорвалась, разделяясь на десять таких же частей, но поменьше. За первым последовал второй — синий, потом красный и опять зеленый.
— Красиво, — задумчиво произнес Игорь, глядя в небо.
— Главное, чтоб не китайские оказались, — поддел приятеля Романов.
— Да будет тебе известно, что Китай как раз является родиной фейерверков и…
— И еще — родиной некачественных товаров, — не унимался Сергей. — Телефоны, телевизоры, прочая бытовая техника, да даже машины; назови мне хотя бы одну вещь, которая более-менее нормально работала и при этом была китайского производства?
Игорь промолчал, потому что не любил оспаривать очевидные вещи.
— Вот, не можешь. И я не могу.
— Ага, — вмешался в разговор Громов, — и сами китайцы не могут.
Все опять дружно засмеялись, а Максим вспомнил свой первый разговор с друзьями после собственного пробуждения. Минуло уже полтора месяца, а это событие все не выходило у него из головы.
В тот день, едва проснувшись, он сразу почувствовал в себе изменения. Прежде всего, они затронули его психику, и это был настоящий шок, удар, который можно было не пережить. С его глаз будто спала пелена, и осознание того, кем он являлся все это время, что натворил, какую боль причинил своим близким и друзьям, вгрызлось в его совесть сотней острейших клыков, вывернуло душу наизнанку и заставило мучиться.
Больше всего на свете он хотел бы забыть, вычеркнуть начисто из своей памяти, лица тех, кто был ему дорог, и кто не переставал все это время верить в него, но, как назло, вся их боль, такая яркая и обжигающая не смогла забыться и не желала притупляться.
