На голос из боковой дверцы вынырнул начальник городской стражи: рослый, крепкий, усатый... В броне и с оружием на боку, только что без шлема. Стриженный в скобку, отчего смотрелся моложе своих шестидесяти восьми. Глаза фиалковые - южанин. Имя тоже нездешнее, длинное. Корней не выговорил бы его и трезвым. Но горожане давно придумали выход: дали тысяцкому кличку. Ее посадник мог вспомнить даже сейчас:
-- Тигр? Важное что?
-- Это вот Шеффер Дальт... -- Тигр хлопнул мужичонку по плечу, отчего лавка под ним заметно прогнулась.
-- Легче, Тигр! Здесь я пьяный, а не ты. Мне и ломать, ежели чего... -- сумрачный Корней рухнул на любимый стул.
-- Он показывает, что в корчме "Шесть тарелок" разговор слыхал. Про Волчий Ручей. Нашего города купец писал к тамошним колдунам, и у своего человека спрашивал, доставлено ли письмо. А еще и про Транаса, сотника погибшего, разговор был. И не они ли Транаса предали?
Корней почернел и выдохнул. Тигр виду не подал, а Шеффер аж прослезился от перегара.
-- Имя?
-- Берт Этаван.
-- Не оговор?
Тысячник повернул доносчика спиной, сдвинул повязку. Клеймо уже смазали жиром и перевязали. Тиреннолл укоризненно покачал пальцем:
-- А если блевану?
Тигр поднял мужичонку за воротник, выставил в двери.
-- Вот.
-- Чего - "вот"?! -- заревел Корней не хуже медведя:
-- Мне теперь Берта на правеж поставить?! От-т-того, что сук-кин к-кот! Из ахтвы городской! Не побоялся! На каленое железо лечь?!
Посадник встал, без усилия выдернул из пола светильник, голой рукой затушил в нем свечу, и крутанул железку перед собой, как копье. Со свистом. Потом резко вогнал в доски: на ладонь от потертого сапога тысячника.
-- Купцы, их-х м-мать! Один без печати торгует, другой с южанами дружбу завел... Неслав тоже все на юг тянул. Пока не ек...нул... Умный был, хитрый, смелый... Все одно сгинул. Теперь еще и Князь на юг щемится!
Посмотрел на тысячника:
-- Если б у тебя глаза серые, как у того северянина, тут и убил бы!
Тигр ответил без улыбки:
-- Верю. Что с купцом?
-- Хвост повесь. Вон пусть этот меченый и доносит. Стой!
Тысячник обернулся.
-- Посла узнал?
Тигр кивнул.
-- Зайди, повидайся, вежества ради... Да стой же!
-- Да?
-- Вели там, пусть вина принесут. Или меда. Только не вареного... Берт, собачий вылупок! Другом называл... Прав Михал: у князей нет друзей!
Посадник махнул рукой. Плащ распахнулся. Золотое "солнышко" качнулось перед единственным окном, вспыхнуло в лучах настоящего солнца. Корней поймал вещицу левой ладонью. И мгновенно остыл, а лицом изменился так, что стражник у входа захотел поправить ремешок шлема. Или сглотнуть.
От страха.
***
Страшнее всего - спиной вперед. Что там, впереди, не видно. Видно кормщика, и в ужасе путаешься, какую он поднял руку: правую или левую. Впрочем, как называется поднятая рука, неважно. Та, что с твоего борта, ладонь вперед, словно кормщик отталкивает - значит, пятки до упора в скользкую гребенку, выдавливая фонтаны из сапог; сплюнуть, откинуться, весло на себя - рраз!
Спарк на весле, и это великая честь. Потому что буря нешуточная. Восемь лучших гребцов даже не пытаются двигать корабль - они только помогают рулевому держать поперек волны и против ветра, чтобы не так сносило.
Прочие три восьмерки все с ведрами, черпаками и шапками. Вощеная кожа противно скребет по корабельным ребрам, емкость тяжелеет мгновенно; спина уже болит, а отдыха нет. И не будет! Разогнуться, вытянуть руки, хоть на миг расправить спину - рраз! За борт вылетает жалкий плевок; а море отвечает полной мерой, от души. И снова в трюме по щиколотку воды. Добро еще, мачту успели снять. Вот, если бы вывернуло ее... Нет, лучше о таком не думать.
Палуба толкает в ноги, а желудок - в горло. Сверху. Нос корабля рассек пенный гребень и катится вниз по тугому гладкому склону. В гребке ложишься соседу на колени, а твои ноги, естественно, к корме. Корма же идет вверх; чего там рулевой руками машет? Держался бы лучше... Не ровен час, ремни разорвутся, и полетит с высокой скамьи, точно корабль-скорпион хвостом ударил.
Вот корабль дошел до нижней точки между волнами. Теперь все зависит от высоты носа. Успеть выровняться, прежде, чем ладья зароется скулами в воду. Кормщик тянет руки к себе: табань! Нос туго-туго подается в сторону, и не разобрать: то ли его весла направили, то ли волна шальная играючи...
Удар! Корабль опять пошел на волну. Можно выдохнуть и бросить взгляд через плечо. Волна еще тяжелая, толстая. Чем выше по ней восходит ладья, тем прозрачней становится просвеченная закатом водяная стена. Вот и миг, когда нос корабля проваливается сквозь гребень, по обе стороны от него бирюзовые сверкающие крылья, поверх кружевная бахрома, а над черной - против света - носовой фигурой, в разрезе - рыжее закатное небо.
