Викинг нарочито простецким движением почесал затылок. Подмигнул:
-- В ХадХорде недовольны, что Тракт пустует.
***
-- ...И Великий Князь тем сильно обеспокоен, и по братской любви и соседскому дружеству предлагает помощь в обуздании свирепого зверья, которое оный Тракт жестоко примучило и торговлю на нем всю пресекло, от чего произошло великое вздорожание железа, а с ним и иных товаров как в ГадГороде, так и во владениях...
Корней Тиреннолл украдкой зевнул в рукав. Посол Великого Князя внятно и размерено читал грамоту, суть которой посадник мог выразить одним предложением: "Если вы не можете справиться со зверьем, отдайте Тракт нам." Только что за город торговый без дорог и трактов? Богатство пахаря растет в земле; богатство купца ездит по дорогам и плавает по водам. Нечего и думать - отдать Тракт. Князь понимает это как бы не лучше Корнея. Следовательно, за речью северянина война... Хлопотно! Опять выбивать из четвертей стремянные деньги; снова загонять городскую голь в ополчение, учить и школить, и кормить задарма, и ведь самому потеть в железе. Не говоря уж - убить могут.
... -- И с теми благолюбивыми словами к лучшему брату своему, посаднику, обращается... -- посол облегченно убрал руку со свитка; тот скоренько свернулся. Тиреннолл мигом отбросил сон: ни один чиновный муж Княжества не посмеет свернуть бумагу, не дочитав титул. Стало быть, послан вовсе не чиновник, и грамота - так, для вида!
-- ... Господин Северной и Южной равнин, Великий Князь ТопТаунский! - выговорился, наконец, посол.
Посадник вежливо встал с места. Теперь он рассматривал гостя внимательно. Глаза - колючие, жесткие. Тиреннолл сразу вспомнил охоту: взгляд человека перед ударом или спуском тетивы. Лицо - нестарое, резкое, обветренное; совсем не придворное. Руки - железные клещи с характерным мозолистым бугром поперек ладони. От весла такое бывает. Только не греб же посол всю дорогу! Да и никто из них не греб: посольство прибыло конно. Значит, мечник.
Тиреннолл указал на скатерть - слуги тотчас понесли мед в высоких кувшинах, черное пиво в широких ковшах; соленую рыбку, мелких рачков. Посол сдержанно поклонился и быстрым движением вложил грамоту в руки подскочившему печатнику.
Михал, из Макбетов. Не ошиблись дознатчики. Как ни хотел Тиреннолл отсрочить страшную новость, а сомневаться далее причины не видел. Воевода - он и в собольей шубе волк. Впрочем, не сильно Михал и прятался. Видно, готов к войне Великий Князь. Воеводу прислал посмотреть... и в железа не забьешь: посол! Если войны все равно не миновать, так и взять бы воеводу. Пустька князюшка его выкупает за мир и дружбу... Только - обидишь посла, госпожа Висенна не простит. Выгодно, да бесчестно.
Корней оставил посадничье кресло, спустился на три ступени, уселся к накрытом столу на лавку. Гость не замедил, поместился напротив. Кравчие налили обоим одновременно и поровну. Соперники отхлебнули, уставились глаза в глаза: серые северные против степных желтых.
... А может, девкой опутать? Застрянет в городе, и...
И что? Век за юбкой не просидишь!
Посадник вздохнул. Наклонился совсем близко к Макбету. Слуги понятливо разошлись по дальним углам, привычно позабыв дышать. Корней оправил свой серый плащ, ставший уже легендой. Вытащил знак посадника. Улыбнулся криво, а спросил прямо:
-- Когда с полками ждать, воевода?
Михал глаза не опустил:
-- Думаешь, сейчас убивать, или на обратный путь подсыпать чего?
Корней против воли засмеялся. О чем тут говорить, ясно и так! Быть войне. Не сегодня. Еще и не завтра. Но - не миновать. Посадник почувствовал, что дышится легче: решение принято.
-- Грамоту в ответ писать, или на словах передашь?
Воевода осклабился:
-- Да уж не трудись, посадник.
Тиреннолл легонько поднял верхнюю губу:
-- Ну, тогда нечего жевать сопли... -- крикнул кравчему:
-- Неси весь бочонок! -- сжал серебрянную чарку нестарыми еще пальцами, вдавил в толстую скатерть. - Наливай, воевода!
***
Воевода ушел далеко заполдень. Ушел - громко сказано. Увели его под руки. Корней споил противника вчерную. Песни пели, расколотили пару кувшинов. И не мог посадник сказать, что хоть один притворяется. Оба и смеялись и плакали искренне. Ковш выпьют, глазами столкнутся: дзынь! Вспомнят, что драться нельзя... нельзя даже пьяному... нет, совсем нельзя! И за новый ковш. И снова, где взгляды пересекутся, клинковый лязг. И еще ковш, и еще, и еще: поровну. Только воевода гулял от радости, а Тиреннолл заливал горе. И потому Макбета, пьяного и счастливого, унесли на постоялый двор, где расторопные девки с Веселой улицы сняли с него сперва сапоги и шубу, а потом пояс, штаны и рубаху... обтерли крепкое тело свежими полотенцами... тут Михал сгреб сразу обеих и принялся за то, чего посаднику долго еще не пришлось попробовать.
А посадник, хотя и пил с воеводой наравне, остался злющий и трезвый, как стеклышко. И в малом покое с бумагами ждали его не ласковые девичьи руки, а обтрепанный малый в зеленом некогда кафтанчике, ветхих штанах да дырявых сапогах.
Корней посмотрел в упор на охранника:
-- Кто?
