Когда перед ним, наконец, со скрипом нехотя распахнулась дверь знакомых казематов, от счастья с губ сорвался облегченный стон. Хоромы у него были немногим больше Вишневой, да и кровать чуть шире и мягче, но ему на это было глубочайшим образом насрать, лишь бы было куда пристроить тяжелую башку и ватное тело.
— Наконец-то, — в искреннем порыве прошептал Даня подушке, зарываясь носом в свежую наволочку.
В запасе у него было полчаса: целых тридцать минут чтобы досмотреть сон, вытащить себя из одежды и прогнать прочь похмельного ублюдка внутри холодной проточной водой. В кармане истерично завибрировал телефон, требуя к себе внимания. Некто на другом конце провода требовал распахнуть глаза и невидящим взором испепелять экран в попытках вычитать имя входящего.
— Твою мать, одной тебя не хватало, — выдохнул Миронов, сбрасывая звонок. Если достанет ума, перезванивать она не будет.
У него осталось двадцать девять минут на то, чтобы взять себя в руки, пройтись пощечинами по щекам и вытолкнуть себя навстречу новому дню. Двадцать девять минут на то, чтобы закрыть глаза и провалиться в глубокий сон без сновидений. Рыбки в аквариуме внезапно перестали бултыхаться и спокойно, наевшись гальки, улеглись на самое дно, не подавая признаков жизни.
Когда он нашел в себе силы, чтобы поднять потяжелевшие распухшие веки, картина перед его глазами не изменилась — стол, кровать, раскрытая дорожная сумка и сливочный диск солнца, плывущий медленно по голубой глади неба над изумрудными макушками леса.
Звон в башке стих, виски уже не отдавали той пульсацией, раздирающей голову по частям, будто в череп кто-то засунул гранату. Ощущал себя Миронов много лучше, почти чувствовал бодрость, будто и не дремал каких-то несчастных пару минут.
Наверное, потому что он и не дремал.
На часах без пятнадцати десять. С громким матом Даня свалился с кровати и ринулся в душ вымывать остатки похмелья, сонливости и головной боли.
Утро сегодня было с особой прелестью солнечное, яркое, выкрученное на максимум насыщенностью цветов. Трава под ногами золотая, хвоя елей в богатом малахите, даже небо было присыпано лазурью, ослепляя драгоценной роскошью. Такое для октября не редкость, ведь отчего-то именно его выбирало каждый год Бабье Лето, чтобы полноправно отыграться на нем за то, что не успело случиться за три месяца.
Люди сегодня, разморенные осенней духотой, делали все с особой приятной ленцой, переключая внутри батарейку на экономный режим. Одни только студенты перед стартами не знали покоя, впустую пытаясь сбросить напряжение и нервозность тренировками.
У Дани дуреть от великолепия сегодняшнего дня не осталось проклятого времени, он спрятал по-зимнему серые глаза за темными стеклами очков и принялся выискивать в толпе знакомое лицо, путешествуя взглядом по собравшимся.
— О! Мертвые восстали! — по спине прилетела чья-то тяжелая рука, выбывая из легких кислород. Леха, как всегда, не рассчитал сил. — Ты вообще как, а?
— Тварь ты, Краев, — прорычал сквозь зубы Даня, отталкивая друга подальше от тебя, — я же просил мне много не наливать.
— А я чего? — в искреннем изумлении удивился он. — Я ж не спаивал, ты и без меня набраться успел.
— Да пошел ты.
Леха по природе своей человек простодушный и необидчивый прокряхтел что-то ему в ответ, усмехнулся и завел свою шарманку снова, будто вокруг не сновали туда-сюда люди, грея уши о любую сплетню:
— А ночевал-то ты хоть не под соснами, я надеюсь? А то я твою комнату проверял, там пусто было.
— Нет, у Виш… — Даня осекся на последнем слове, словив себя на мысли, что выдавать свою несчастную палочку-выручалочку не хочет, и закончил фразу пространным, — не важно.
Краев за спиной отсеялся будто бы сам собой, не привлекая ненужного внимания, а Миронов остался на попечение самому себе, потерянный в гудящей роем пчел толпе. Чувства вины за свое поведение он не испытывал, оно в нем отмерло за ненадобностью еще в раннем детстве, что, впрочем, никак не мешало ему желать хоть как-то оправдаться за свой косяк перед Вишневой.
Среди разгоряченной толпы спортсменов удалось выловить чью-то знакомую руку и потянуть на себя. Одна из студенток, имени которой Даня упорно не помнил, но точно знал, что пары у нее проводил, наивно хлопала своими телячьими карими глазами, расплываясь в стеснительной улыбке в его присутствии.
— Где мой птенец ошивается, до старта пять минут, — не размениваясь на любезности, просто спросил Миронов.
— Вишневецкая-то? — уточнила девчонка, нервно передергивая плечами, — не знаю. Последний раз видела, когда она в корпус бежала. Переволновалась, видимо, решила не участвовать.
На этих словах интерес к ней был исчерпан. Даня, подгоняемый временем, рванул сквозь обступающие волны людей на свободу к главному корпусу. Не хватало еще обнулить все его старания каким-то дурацким волнением.
На Миронова за его опоздание Сеня зла не держала, в конце концов, в воскрешение после сильнейшего похмелья всего за тридцать минут она не верила. Разминалась сама, сама оформлялась перед стартами, сама напяливала на себя номер и покорно ждала начала.