А потом что-то пошло не так, что-то треснуло в голове и растеклось ядовитыми мыслями о том, что ей на самом деле до чертиков страшно. Кругом незнакомые люди орали, визжали, шептались, били по неустойчивой психике сонмом сотни голосов. Она отвыкла. Когда-то она трусливо сбежала из гимнастики, чтобы не повторять этот опыт вновь.
Достаточно было признаться в абсурдном страхе проиграть или опозориться, чтобы кишки внутри обвили позвоночник, а язык присох к нёбу. Это необъяснимое чувство, не поддающееся логике, похожее на рак, который сидит в клетках до поры до времени, а потом в самый неподходящий момент решает воспалиться. Вот только у ужаса ремиссии нет и лекарствами его из себя не вытравишь.
Внезапной паники хватило для трусливого побега с поля. И вот она как есть: капитулировав с поля боя, сидела, забившись в угол в какой-то открытой подсобке, не зная куда спрятать дрожь.
— Вишневая, ну кто ж так прячется?
Даню она здесь увидеть совсем не ожидала, а потому едва ли могла скрыть удивление, поднимая на него глаза. Выглядел он куда лучше, чем полтора часа назад, завернутый в свежую футболку и тонкий аромат одеколона.
— Я думала, ты все пропустишь, — честно созналась она, шмыгая носом.
Она неудобно устроилась на каком-то давно списанном столе, опасливо покачивающимся на каждое ее неосторожное движение.
— Пропущу, — согласно кивнул Даня, — если ты сейчас отсюда не выйдешь.
— Я боюсь.
Смысла лгать ему и приправлять все это заумными оправданиями она не видела, зачем скрывать очевидное? Ее мелко колотило от нервной дрожи, кожа по бледности соревновалась с известкой на потолке. Какой толк оправдываться перед ним за то, что и без того не вооруженным взглядом было заметно?
— Участвовать или проиграть? — с интересом спросил Даня, присаживаясь рядом на угол стола. Откуда эта внезапная участливость в нем взялась, Есеня, признаться честно, не понимала.
Она неопределенно пожала плечами в ответ.
— Знаешь, на самом деле проигрывать не страшно.
— Откуда тебе знать? — беззлобно усмехнулась Вишневецкая. — Ты-то всегда везде первый был, не соревновался даже толком.
— Ну, да, — в тон ей парировал Миронов, — всего-то в Олимпийских играх участвовал.
Есеня пропустила сквозь зубы скорбный смешок, устало потирая переносицу. Сверкать самооценкой Даня никогда до этого не гнушался, а сегодня почему-то заговорил о своих успехах, как о досадном пустяке.
— После них на тебя все тренера молились.
Миронов ее, впрочем, за предвзятое отношение не осуждал, может потому, что привык к подобному отношению, а может и потому что ему на чужое мнение было с прикладом забить. В любом случае такому буддийскому спокойствию по жизни Есеня безмерно завидовала.
— Не в этом смысл, Вишневая. Все чувствуют себя одаренными и особенными, но правда в том, что победитель всегда один, — рука его внезапно сжала ее пальцы, будто стараясь подбодрить, — проблема в том, что ты слишком много думаешь о том, что другие подумают о тебе. Надо жить проще. Если не победишь, Земля не остановится, и окружающие другого мнения о тебе не станут. Только первое место вынуждает людей складывать неправильное впечатление. Хуже, что потом тебя еще и обязывают свой статус поддерживать. Тебе ли это не знать?
Его словам опровержения не было, ведь он был прав и неоспорим как аксиома. И все же ободряющей речи оказалось недостаточно, чтобы Есеня смогла так просто отпустить себя, развязать узелки кишок, чтобы страх перестал скручивать живот. Ни дружески подставленное плечо Дани, ни поддержка своих плодов не приносили.
Есеня тщетно пыталась наполнить грудь спертым воздухом подсобки и не могла, хотела перестать бояться и не в силах была это остановить.
— Я ни на чем сосредоточиться не могу, — созналась она, отпуская руку Миронова, — думаю только об этих гребанных соревнованиях! Будто меня обратно швырнуло в спортшколу.
Поток ее мыслей, вырывающийся наружу в ярком сумбуре, внезапно заткнули губы Дани, мягко касаясь ее собственных. В животе что-то с трепетом сжалось до терпкой боли и разрядами тока ударило куда-то в позвоночник. Все, что было до этого момента важным, стало в одночасье неважным. Поцелуй вышел целомудренным, едва ощутимым, всего лишь соприкосновением губ на короткий миг. И так же внезапно он вдруг отстранился, сжимая ее пылающее пунцовым румянцем лицо в руках.
— На этом теперь сосредоточься, — велел Миронов, одаривая ее ободряющей улыбкой, — а на остальное забей.
В тот момент время словно перестало существовать: не было людей, не было мира вокруг, только душная кладовка два на два и клетка в груди, в которой металось крохотной пташкой сердце.
В легких стремительно сгорал кислород. Языки пламени поедали гладкие ткани органов, вылизывая изнутри всю оболочку. Есене казалось, еще немного и сердце заклокочет где-то в глотке, а может и вовсе вывалится на язык. Мышцы были напряжены до спазматического тремора, так что даже боль почти не ощущалось, только полное истощение.