Вишневые воры полностью

Пока она наслаждалась солнцем, я открыла альбом и начала рисовать скалы, океан, кучевые облака с плоским основанием, чешуйчатую голубизну воды до горизонта. Я старалась передать бескрайность моря, его бесконечность; вот бы мне уплыть в эту даль, чувствуя, как тугие швы, стягивающие мою жизнь, растворяются в соленой воде.

Белинда спросила меня о моих занятиях, и я рассказала ей о выставке художниц-экспрессионисток. Не открывая глаз, она слушала меня, кивала и улыбалась, представляя меня в том, другом мире, который казался ей таким далеким.

– А где сегодня Зили?

– Она захотела остаться дома, – сказала я, решив ничего не придумывать в защиту сестры.

– В прошлый раз ты сказала, что беспокоишься о ней.

Я подняла взгляд от альбома и увидела, что Белинда пристально смотрит на меня.

– Я думала, ты меня не услышала.

– Услышала. Так почему ты беспокоишься? – Она потянулась к своей брошке и стала тихонько по ней постукивать – ее старый нервный тик.

– Она окончила школу и теперь как будто в метаниях. С ней все будет хорошо, но для этого она должна понять, чем будет заниматься дальше.

– Ей это будет непросто.

– Я знаю.

– Произошло что-то плохое, что вызвало твое беспокойство? – Белинда выглядела спокойной, но я знала, как быстро это может измениться, и хотела сменить тему.

– К нам на ужин приходил мужчина, один из Кольтов. Зили он понравился, но с тех пор мы его не видели, – сказала я ровным голосом, вернувшись к своему рисунку. – Между ними ничего не было, но она теперь сама не своя.

– Это напомнило ей о том, чего она никогда не сможет иметь.

– Я надеялась, что со временем она перестанет хандрить, но прошла уже целая неделя.

– Беда еще в том, что ты никогда не сможешь ее понять.

Я перестала рисовать.

– А я-то думала, что я единственная женщина на земле, которая может ее понять.

– Ты не знаешь, каково это – всей душой хотеть выйти замуж и завести детей, понимая, что тебе это не суждено.

Я недоуменно посмотрела на маму.

– Но мне же тоже не суждено.

– Ты этого и не хочешь. Ты совсем другая, – сказала она, и я вспыхнула; к моим щекам прилила кровь, кожа горела. Белинда смотрела на меня, и я отвернулась, пытаясь спрятать лицо.

– Мы с тобой очень похожи, – сказала она, нагнувшись и дотронувшись до моей руки, словно такое сравнение должно меня успокоить. – Мне мою жизнь навязали, и я рада, что с тобой этого не случится. Сестры освободили тебя.

Я сфокусировалась на море, парусных лодках, отсюда казавшихся мотыльками, и плотных лучах солнца. Белинда редко говорила так четко и убежденно, но меня удивляло не только то, как она говорила, но и что именно.

– Ты не понимаешь, какой дар они тебе передали.

Дар? Странно было думать о случившемся с моими сестрами как о даре.

– Я не хотела выходить замуж за твоего отца, ты же знаешь.

– Знаю. – Я отложила альбом и потянулась, чтобы поправить ей плед. – Мама, прошу тебя, ты сама себя расстраиваешь.

– Но в моей жизни есть вещи, о которых ты не знаешь.

– Конечно, – сказала я, и подумала, что и хорошо, что не знаю. И не нужно мне знать.

– Я никогда не любила его, он мне даже отдаленно не нравился. Ни его лицо, ни то, как он разговаривал, ни его запах – все в нем вызывало у меня отвращение. Перед свадьбой я проплакала несколько дней.

Все это я слышала и раньше – и теперь очень надеялась, что на этом она остановится.

– Хочешь, я схожу нам за бутербродами? Ты наверняка проголодалась.

Но она не остановилась.

– В первую брачную ночь, в медовый месяц, в любую ночь, когда он приходил ко мне, меня ждал ад. Когда я просила его перестать, плакала, говорила, что мне больно, он отвечал, что я привыкну, что я его жена и отказывать ему не имею права. Он раздевал меня, прикасался ко мне везде руками и губами, и я ненавидела его за это, ненавидела его язык и запах его дыхания. То, что он со мной делал, – он уверял меня, что однажды боль уйдет, но для этого он должен продолжать делать то, что делает. Он говорил, что со временем я перестану так сильно это чувствовать и тогда перестану его ненавидеть.

Я снова попросила ее перестать. Она не впервые жаловалась на отца, но в такие интимные подробности меня раньше не посвящала. Я больше не могла этого слышать.

– В наш медовый месяц я уже не чувствовала себя человеком. Мне казалось, что вместо меня по земле бродит моя тень. Я удивлялась, что меня вообще видят другие люди.

– Я не хочу это слушать.

Она пристально, напряженно посмотрела на меня, как в былые дни.

– А кому еще я могу об этом рассказать?

Я испугалась, что у нее случится очередной приступ, и обернулась, выискивая глазами санитара, но тут она успокоилась.

– Женщины не должны так разговаривать, я все понимаю. – Она снова похлопала меня по руке. – Но что они мне сделают, лепесточек? Это мое последнее пристанище.

По ее лицу пробежала тень облегчения, словно она сказала что-то, что давно хотела сказать. Она подтянула повыше плед и еще глубже зарылась в него. Я подумала о том, что через два года мы с Зили уедем в неизвестном направлении и нашим поездкам сюда придет конец.

– Мы могли бы уехать, – сказала я. – Ты, я и Зили.