Трофимов. Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в России, работают пока очень немногие. Громадное большинство той интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно. Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят «ты», с мужиками обращаются как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно, спят без подушек, по тридцати, по сорока в одной комнате, везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота… И, очевидно, все хорошие разговоры у нас для того только, чтобы отвести глаза себе и другим. Укажите мне, где у нас ясли, о которых говорят так много и часто, где читальни? О них только в романах пишут, на деле же их нет совсем. Есть только грязь, пошлость, азиатчина… Я боюсь и не люблю очень серьезных физиономий, боюсь серьезных разговоров. Лучше помолчим!
Идеал возможен только в будущем, но как должно быть устроено это будущее и как к нему идти, тоже никто не знает. О будущем в пьесе рассуждает Петя – «облезлый барин» и «вечный студент», который даже обучения закончить не может, хотя Чехов намекает, что это происходит не по воле самого Пети.
Лопахин. Знаете, я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера, ну, у меня постоянно деньги свои и чужие, и я вижу, какие кругом люди. Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей. Иной раз, когда не спится, я думаю: «Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…»
Любовь Андреевна. Вам понадобились великаны… Они только в сказках хороши, а так они пугают.
Аня
Гаев. Солнце село, господа.
Трофимов. Да.
Гаев
Варя
Аня. Дядя, ты опять!
Трофимов. Вы лучше желтого в середину дуплетом.
Гаев. Я молчу, молчу.
Любовь Андреевна. Это что?
Лопахин. Не знаю. Где-нибудь далеко в шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко.
Гаев. А может быть, птица какая-нибудь… вроде цапли.
Трофимов. Или филин…
Любовь Андреевна
Фирс. Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.
Гаев. Перед каким несчастьем?
«Звук лопнувшей струны, замирающий, печальный» – «сложный звук», по выражению Чехова. Возможно, этот образ лучший символ того, что представляет собой драматургия пьесы. В действиях героев мало смысла, но есть настроение, которое можно описать как раз такими словами. Персонажи комедии – люди-эхо, люди-отражения. Они, конечно, не призраки, а скорее след некой прежней жизни.
В прочувствованной речи слегка пьяного прохожего Чехов иронически соединяет и обрывает популярные в демократической среде строки Надсона и Некрасова, поэтов страдающей музы. Прохожий позиционирует себя тоже как терпящего лишения представителя народа, чтобы получить денег.
Фирс. Перед волей.
