– Я десять лет прожил в застенках вместе с крысами, а до этого как клеймёный даром предвидения – так неужели то, что я холост, перевесит то, с чем я уже живу?
– Это был твой выбор.
– Дар? Застенки? А, погоди, точно: жизнь в одиночестве. Если так, мы закончили?
– Нет, – Алма впервые обернулась к нему, пытаясь, как в детстве, приструнить сына одним взглядом. Тот лишь приподнял одну бровь: тревожный звоночек для той, кто привыкла держать под контролем всех живущих в Касите.
– Пойми, я желаю тебе добра.
– Я понимаю, но в своем желании сделать добро ты не спрашиваешь, чего хочу я.
– И чего же ты хочешь?
– Жить так, как живу сейчас.
– Ты не молодеешь, и если не поторопишься, то так и умрёшь бездетным, – выложила ещё один козырь Алма.
– У меня столько племянников и племянниц, не похоже, чтобы род Мадригалей оборвался на мне. И я обожаю проводить с ними время.
– Особенно с Мирабель.
– Да, особенно с Мирабель, – сказал он, не моргая, хотя в пальцах ног поселилось ощущение, будто предсказатель стоит на краю пропасти.
– И чем же вызвана такая нежная привязанность? – в голосе матери звучал металл.
– Оба носим клеймо. Смотрим друг на друга и любуемся.
– Не дерзи мне.
– Я всего лишь говорю правду.
– Кем ты пытаешься для неё стать? Отцом?
– У неё есть Агустин, и он прекрасный отец. А я её дядя.
– А говоришь так, будто ты её спаситель.
– А есть, от чего спасать? – Бруно сощурился, и Алма, должно быть, впервые в жизни испугалась собственного сына.
– Неважно. Я найду тебе невесту.
– Я не женюсь.
– Куда ты денешься.
– Куда угодно. Могу опять уйти в застенки. Я профи, вы меня так и не нашли бы, если бы не Мирабель.
– Я стараюсь, но не могу понять тебя, – зашла с другого угла глава семейства, – Ты то покладистый сын – то дерзишь. То ведёшь себя степенно – то носишься по крышам.
– Я странный, да. И всегда был таким. И уже едва ли смогу соответствовать твоим высоким стандартам, – Бруно хмыкнул, скрещивая руки за спиной, – Извини, мамита. Не вышло из меня образцового сына. А ты ещё и хочешь всучить меня какой-то несчастной сеньорите.
– И всучу.
– Нет.
– Волоком потащу, если понадобится, но ты, – Алма подошла к сыну вплотную, и её узловатый палец ткнулся ровно в переносицу предсказателя, – Не посмеешь выкинуть ни одного фортеля, тебе ясно?
– Ты о чём? – Бруно даже не изменил позы.
– О твоём предсказании. Ты что-то видел. И я выясню, в чём дело. И пойму, что происходит.
– Очень сомневаюсь. В этом мире был лишь один человек, который мог меня понять.
– И кто же это?
– Мой отец. Он бы меня понял.
Алма отшатнулась. Упоминание Педро считалось в семье запрещённым приёмом, и помогало выйти победителем практически из любой патовой ситуации. Но была у этой хитрости и обратная сторона: прародитель клана упоминался только в самых серьёзных случаях. Последний раз этот приём использовала Джульетта целых 28 лет назад, убеждая мать, что хочет выйти за Агустина. С сегодняшнего дня счётчик можно было обнулить.
– Если… если нам грозит опасность, ты… просто обязан сказать, – совершенно растерялась Алма.
– Можешь поставить капканы, если хочешь. Но ты ничего не поймаешь.
– Брунито.
Предсказатель обернулся. Ему было стыдно, что пришлось прибегнуть к авторитету отца, и теперь приходилось титаническим усилием удерживать себя от слёз. Папа был болезненной темой с детства.
– Я прошу… Просто прошу тебя не делать глупостей. Ты… можешь обещать мне это?
Младший из тройни Мадригаль не сказал ни «да», ни «нет», молча выйдя из комнаты. Он чувствовал себя выпотрошенным.
– Как всё прошло? – тихонько поинтересовалась Джульетта, как раз закончившая прибирать кухню после обеда. Её брат как-то неопределённо двинул плечом, направляясь в свою комнату к единственной вещи, которая могла сейчас его успокоить.
Сколько лет он уже не вёл этот странный диалог? Зайдя к себе, предсказатель нащупал потайной кармашек в подкладке пончо. Идти за ножницами не хотелось, так что Бруно просто перекусил пару грубых стежков. На его руку выпал медальон, лишённый какой-либо вычурности. Раньше можно было просто сходить к портрету на лестнице, но не теперь, когда в доме полно народу. Предсказатель щёлкнул замочком, и украшение открылось.
– Здравствуй, папа.
С маленького выцветшего фото на Бруно взирал красивый мужчина с мягкой улыбкой и лучистыми карими глазами. Когда Алма гордилась сыном (а бывало это нечасто), она говорила, что видит в отпрыске черты Педро. Лично Бруно казалось, что у них с отцом столько же общего, сколько могло бы быть у солнечного луча и покрытого мхом булыжника, но факт оставался фактом: этот чудесный человек, пожертвовавший жизнью ради общины и собственной семьи, был его родителем.
