Мистически-философский роман, в котором мудрый, стремящийся к собственным духовным прозрениям читатель, найдёт увлекательные приключения, переносящие его в различные эпохи человеческого становления, где он, вместе с Висталем, побывает в местах, где его взгляды на жизнь, скорее всего изменятся, и встретится лицом к лицу с известными и неизвестными Великими личностями, и пообщавшись с ними, откроет для себя новые поля созерцания и осмысления.
«Все книги мира, даже если сможешь прочитать,
и если даже, сможешь все их осознать,
ты и на пядь не подберёшься к тайне мира,
и заглянув, как будто бы на дно того горнила,
разочарован будешь, как всегда опять…
Ведь вечных грёз разумного познания,
не утолить продуктами печатного издания…
Лишь только ветер и течение реки,
как и огонь, прибой, и звёзды в небе,
разбудят настоящее познание в тебе…
И лишь увидев контур – горизонт событий,
в тумане, будто различив обитель,
– вот истина! Лишь руку протяни!
Но не коснуться, сколько не беги…
Словно мираж висит над горизонтом,
– игра, меж теменью и солнцем…»
То, что лист упавший с дерева упадёт именно в том самом месте, предначертанном ему всеми обстоятельствами, плотностью и влажностью воздуха, собственным весом, ветром и т. д., не вызывает сомнений. Но то, что человеческая судьба непредсказуема и изменчива, что личность имеет право на произвол, и его судьба никак не предзнаменована, в этом также нет сомнения у всякого обывателя. Чем же отличается упавший лист, от человека? Волей, разумом, стремлениями и желаниями? Да, безусловно. Но это лишь усложняет его положение, но никак не абстрагирует от общего контента мироздания, никак не выводит его на абсолютно иной уровень, и не наделяет особыми свойствами, кардинально отличимыми от того же листа. Также как движение бильярдных шаров на столе, абсолютно предопределено, и никакой произвол не может изменить сетку их хаотического движения, так и судьба человека, находящегося в «обойме себе подобных», и обладающего собственной внутренней «кинетической энергией», – предначертана и необходимо фатальна.
Всякая очевидность и неоспоримость являются таковыми только для тебя, и ни для кого другого. И то, что таковые часто переплетаются, и звуча в унисон в различных разумениях, резонируют, и заставляют верить в некий единый осмысленный паритет мироздания, есть лишь продукт стремящихся к согласованности индивидуумов, жаждущих объединения молекул, не взирая ни на что ищущих сцепления, для образования более мощной, более выживаемой единицы. И ради этого отбрасывающих всякие противоречия, дабы не заблудится и не остаться в абсолютном одиночестве, в котором весь мир становится необходимо враждебным, и своей опасностью страшит самое отчаянное сердце! И мы готовы нивелировать, и даже упразднять все возникающие противоречия, мы боимся собственной индивидуальности так, как боимся абсолютного одиночества, (кстати сказать, единственно коему свойственна свобода). Мы даже готовы причислять одиночество к злу, и тем самым выводить за рамки, и с помощью пропаганды навешивать ярлыки на всё, что, так или иначе, ведёт себя независимо, индивидуально и контрсоциально.
В мире действительно нет, и быть не может вины. И та ответственность, что отяжеляет сердце, в тоже самое время даёт пищу для гордости, этой Величайшей Стихеи человеческого мышления, – есть лишь суть аффект воли. Наш разум полагает, что ему подвластны аспекты этой воли, и он, опьянённый сознанием власти, начинает стегать шомполами свою собственную совесть, находя в армии своей воли слабые подразделения, и даже готов казнить каждого десятого из общего войска, дабы его плоскость осознанности и его власть не подвергались сомнению.
И слабость, и сила, – вне морально-этического бастиона мировоззрения, имеют право на собственное существование. Тот, кто смотрит с высока собственной силы на слабость, сам является слабым. Ибо его апломб держится лишь на собственном взгляде по отношению, на сравнении, лишь имея как пример пред собой эту слабость.
