Висталь часто бывал в отдельно стоящих лачугах, на берегу ли океана, или в лесу, где на десятки миль вокруг не было человеческой души, и всякий раз задавал себе один и тот же вопрос: В чём черпает для себя надежду обитатель такой лачуги, и в чём находит удовлетворение на рассвете, и закате, когда все бытовые обязанности дня уходят на второй план, и человек погружается в себя, в философские раздумья о своей жизни. Перекатывает ли он словно леденец на языке те же мечты, что перекатывает обыватель всякого «концентрированного социума» заканчивая свой день, и думая о будущем дне в этом социуме в соответствии со своими предзнаменованиями, но в своём случае лишь с колоритом, соответствующим его окружению. Или его мысленная и душевная атмосфера заканчивается здесь и сейчас, и он, свободный от грёз, остаётся рафинированно одиноким даже в своём сердце, и отстранённым от своего собственного второго Я, и не беседует на закате даже с самим собой. Человек не может не вести диалог, тем более, когда он один на десятки миль вокруг. Он не может не смотреться периодически в зеркало собственной души, ибо в таком случае он потеряет свою личность. Ведь именно в отражении эта личность только и способна видеть и чувствовать сама себя. Без отражения, без диалога, она становится той же пустотой, и уже не может причислять себя к живущим.
Пройдя по невысокому хребту, что отделяет бруствером море от живописной долины, Висталь спустился к такой лачуге, возле которой стояла старая лодка, с обросшим и высохшим за время отлива планктоном и ракушками, дном. Навстречу ему вышел, на удивление молодой человек. Ведь именно к зрелому возрасту, как правило, человек ищет уединения. Молодость же, стремиться к противоположному, – к шуму и коллизиям, к приключениям разного плана и характера. Здравствуйте, уважаемый. Опередив Висталя в приветствии, проговорил отшельник. Что завело вас в это богом забытое место? У вас вид, будто вам не пришлось прошагать как минимум два десятка миль? Вы прилетели сюда на чём-то, или приехали на вездеходе? Скорее телепортировался, с улыбкой ответил Висталь. Проходите в дом. Сегодня, особенно яркое солнце, оно способно спалить не только ваше светлое лицо, но и прожечь вашу белую рубаху.
Неожиданный контраст, которым удивительным образом окатило Висталя, перешагнувшего порог этой лачуги, несколько насторожил его. Внутри всё было в стиле модерн, мебель, столовые предметы и прочее. Молодой человек жил с комфортом. Присядьте, я налью чаю. Висталь плюхнулся в шикарное удобное кресло. Как, а главное, чем вы живёте здесь совсем один? Полагаю, этот вопрос вы должны были предвидеть, ведь его, скорее всего, задаёт всякий, кто волей случая попадает сюда. Да, вы правы. Я стал отшельником по своей воле, и уже давно живу здесь, и привык ко всему, в особенности к одиночеству. Мучающее меня в первые годы, оно стало приносить наслаждение, впитавшись мне в кровь, и охлаждала её, когда она становилась слишком горяча, и грела её, когда холод проникал в жилы. Я словно переродился, и мой разум открыл в себе самом новые неведанные дали и перспективы. А главное, в моей душе вырос тот цветок, которым я мог удовлетворяться каждый день, и он не надоедал мне, и не утомлял меня.
Так что же вас занесло на этот пустынный берег? Если вы вынуждены были прятаться от кого-то, то лучше всего спрятаться в многолюдном мегаполисе? На самом деле я ни от кого не прятался. Я долгое время занимался психологией и философией. Я старался понять и осмыслить поведение своих соплеменников. И, так или иначе, мне это удавалось, по крайней мере, мне так казалось. Но в какой-то момент я вдруг понял, что проникать в чужие психологические лабиринты, не так продуктивно, как проникать в собственные. Мы все разные, но сделаны из одного теста. Такова парадоксальная аксиома нашего существа, и нашего сознания. Но вот ещё один парадокс, в собственные глубины мне мешало проникать именно окружение. То, на чём я строил своё ремесло, стало сильно угнетать меня. И я решил всё бросить и уехать в пустыню. Так поступает всякий утомившийся обществом человек. Но также утомляешься и одиночеством. Хотя, это я понял и осознал, только проведя здесь два с половиной года. Утомлённый одиночеством, на самом деле ничем не отличается от утомлённого обществом, с той лишь разницей, что утомлённый одиночеством не в силах убежать от себя, и вынужден искать общества, чтобы утолить нарастающую боль в сердце. Смена декораций, смена окружения, с какого угла бы ни смотреть, всегда требует своего свершения. И тот оптический угол зрения, к которому привыкает твой разум и твоё сердце, в какой-то момент требует разворота. И свершив такой разворот, замасленный взор вдруг очищается, ты, будто просыпаешься, и та бодрость, что следует за этим, опьяняет тебя, и чувство какого-то невероятного счастья на мгновение окатывает всё твоё существо, и ты бежишь прочь от привычного образа жизни, – туда, где боль и наслаждение смешиваются, словно кровь с молоком, давая самое мощное ощущение жизни!
