Я поднялась в свою квартиру и, не раздеваясь, рухнула на мягкую, любимую кровать. Задернула балдахины поплотнее, оказавшись в кромешной темноте. Я торжествовала внутри, над Романом, над его паникой и излишней обеспокоенностью. Я победила, настояла на своем. Мы остаемся. Я остаюсь. Мои веки тяжелели. Я проваливалась в анабиоз.
Свет солнца проникал в темные казематы через крохотный оконный проем, отражаясь от каменных мокрых стен и черного, от гари факелов, сводчатого потолка. Я сидела на матрасе из соломы, закованная в кандалы. Я потеряла счет времени. Моя жизнь будто бы остановилась в одной точке, и я снова и снова проживала один и тот же день. Шелест листьев деревьев, пение птиц, приглушенный гул города, что стал вынужденным домом для меня и моего охотника Ивана — все это было слишком далеко, слишком сказочно. Я уже сама не верила, что когда-то жила простой размеренной жизнью, ходила на ярмарочную площадь, сидела на деревянных уличных скамеечках в тени раскидистых деревьев, кормила с рук голубей и вдыхала чистый воздух, что приносил ветер с гор.
Я жалась в углу своей темницы, не надеясь уже увидеть своего любимого, пройтись с ним по узким улочкам, отстукивая маленькими каблучками туфель по брусчатке, полакомится имбирным печеньем и пить привезенное из колоний какао в уличном кафе. Я не могла пошевелиться после очередного дознания. Мои ступни были обезображены. Пальцы на ногах были сломаны, лодыжки распухли и посинели. Я смотрела на полоску света на стене и молилась. Но не за себя, я уже смирилась с тем, что больше не увижу голубого неба над головой, я знала, что грязные, влажные стены темницы станут моим последним домом. Что я могла попросить для себя у Господа? Лишь быстрой смерти. Но я отчаянно молилась за своего охотника. Иван уже несколько месяцев был прикован к кровати. Этот страшный диагноз — чахотка. Даже когда мои голосовые связки сожгли горячим маслом, я мысленно обращалась к Богу и просила его дать Ивану жить, избавить его от страшной напасти.
— Анна. — услышала я возле решеток камеры голос.
Я повернулась и встретилась глазами с Якубом. Он отвел взгляд и приложил платок ко рту. Известному доктору, порядочному и уважаемому гражданину, отцу троих детей было неприятно на меня смотреть. Перед ним сидела лишь тень той Анны, которую он любил, которой он покровительствовал, которой он обещал достойную жизнь с достойным человеком. Якуб готов был пойти на все, лишь бы я стала его, бросила своего больного охотника и отправилась бы с ним в Цюрих или Париж. Я отвечала отказом на все его ухаживания. Но Якуб не сдавался. Он отправлял мне цветы, шоколад, дарил украшения и платья. Иван был слишком слаб, чтобы отвадить от меня настырного ухажера. Сейчас же Якуб смотрел на меня с отвращением. От его когда-то желанной Анны не осталось ничего, что его так привлекало. Когда-то пухлые губы были искусаны до крови, голубые глаза потеряли в цвете от пролитых слез, прямой нос был сломан дознавателем, распух и искривился на бок, желанное тело — покрыто синяками, ожогами и порезами. Якуб взглянул на мои истерзанные ноги. Те самые ступни, которые он воспевал в любовных, безответных письмах, те самые лодыжки, от которых он сходил с ума, были искалечены.
— Анна, — вздохнул Якуб. — сегодня будет суд. Я пришел попросить у тебя прощения. Дьявол попутал меня, это он велел мне оговорить тебя. Я исповедовался все эти месяцы, каждый день, я молился за тебя. Но Роман, твой дознаватель, он непреклонен. Зачем ты подписала признание, Анна?
Я пошевелилась, кандалы на руках загрохотали в тишине. Я попыталась ответить Якубу, но вместо слов, я могла лишь хрипеть.
— Ох, Анна. Если бы я мог вернуть время вспять, если бы я мог исправить свою ошибку. Я бы никогда не польстился на тебя, ты бы осталась лишь сладостью воспоминаний о прекрасной незнакомке, о недоступной жене пациента, о славянской чаровнице. Но я был слаб. Анна, Господь знает, что я был слаб. Я подался твоему холодному, зимнему очарованию. Но ты сама принимала мои подарки. Ты могла отправить все с посыльным назад. Я бы понял, что ты решительно мне отказываешь. Что ты не даешь мне никакую надежду. Ты сводила меня с ума своим молчанием, своей какой-то странной любовью к глубоко больному Ивану. Я хотел, чтобы ты любила меня так же, как его! Разве это грешно?! Но уже поздно что-то изменить. Видимо такова воля Божья. Ты оговорила себя, ты созналась в колдовстве. Теперь уже даже мое слово в суде не имеет значения.
Я слушала Якуба молча, тихо шевеля израненными губами. Я мысленно просила Якуба отставить меня одну, не досаждать своими причитаниями и оправданиями. Все было кончено. Для меня. Сегодня мне огласят приговор и пытки, многодневные, ежедневные истязания закончатся.