Якуб подошел вплотную к толстой решетке. От него пахло тальком и гвоздиками. Его лицо, бледное, испещренное глубокими морщинами, за месяцы моего заточения стало совсем белым. Он похудел и осунулся, будто сделался меньше ростом. Когда-то солидный доктор, что лечил Ивана от чахотки, от медленного и мучительного увядания, сам теперь был похож на своих пациентов.
Как я была когда-то благодарна Якубу за то, что он взялся за лечение моего охотника, за то, что Якуб сам поил Ивана настоями из наперстянки, болиголовы, красавки и опия. Я поддерживала Якуба, когда он прописал Ивану долгие прогулки на свежем горном воздухе и следил за тем, что бы его предписания исполнялись сиделками. Если бы я тогда знала, что Якуб заботился об Иване лишь для того, чтобы чаще видеться со мной. Якуб старался быть со мной, вести долгие беседы, держа меня, безутешную, за руку. Он обещал избавить мою кожу от старого некрасивого шрама на ладони. Обещал взять на себя расходы будущих похорон Ивана. Он повторял мне, что я должна смирится с неизбежным и строить планы на будущее уже сейчас, ведь я, в отличии от своего охотника, должна прожить еще много долгих и счастливых лет. Якуб клялся, что уйдет от жены, возьмет мое содержание на себя, и если Бог будет милостив, то я рожу ему сына. Этот, одержимой своей страстью, человек когда-то казался мне достойный доктором. Как глупа и наивна я была. Когда ухаживания Якуба стали неприлично навязчивыми, я, ничего не объяснив уже прикованному к кровати Ивану, забрала его из госпиталя и отправила в горную деревню. Я потратила последние деньги своего загрызенного псом мужа на полный пансион для Ивана. Сама же осталась в городе, чтобы закрыть пушную лавку, расплатиться с кредиторами и найти повитуху, ведь я знала, что уже несколько месяцев ношу под сердцем нашего с Иваном ребенка.
Якуб поджидал меня у дверей моего дома. Он набросился на меня, попытался поцеловать мои губы. Когда я закричала и пригрозила вызвать жандармов, Якуб убежал, процедив сквозь зубы, что я еще пожалею о том, что отвергла его ухаживания. Через неделю я увидела объявление в газете. Меня разыскивали по обвинению в краже, подаренных мне Якубом, украшений. Я попыталась сбежать в деревню к Ивану, но меня схватили добрые граждане, ведь за мою поимку назначили награду.
Роман, служитель уже чахнущей инквизиции, приволок меня в казематы. Тогда я и узнала, всю тяжесть обвинений Якуба. Я, якобы, не просто украла драгоценности, но и в сговоре с дьяволом, соблазнила честного врача. Я вернула все украшения, что были подарены доктором. Но Роману этого было недостаточно. Я, по его уверениям, оставалась быть одержимой нечистой силой. Я отрицала ложь. Я была верующей христианкой. Мои молитвы лишь озлобляли дознавателя. Роман подвешивал меня за большие пальцы ног вниз головой, требуя сознаться в сговоре с нечистым, обжигал мои руки горящим маслом, обливал холодной водой, перетягивал веревками мое тело. Когда я потеряла ребенка и истекала кровью, Роман сказал — "что сие есть доказательство моей вины". Пытки продолжались. Днями и ночами, Роман требовал от меня признаться, что я околдовала Якуба, что я, одержимая нечистыми силами и помыслами свела с ума доктора, приходила к нему во сне по ночам и соблазняла его своим обнаженным телом. Распутница, бесстыдница, ведьма! Роман хлестал меня плетьми, высыпал соль на свежие раны, ломал мои кости. Я могла стерпеть все, мне было не страшно, пока меня грела мысль о том, что Иван жив. Мой охотник даже не догадывался о том, через какие муки я прохожу, он не знал, что наш долгожданный ребенок погиб. Но я держалась за мысль о том, что когда это закончится, когда Роман поймет, что я не одержима, я вернусь к своему охотнику и смогу побыть с ним еще немного, пока болезнь окончательно его не одолеет. Я молилась о нескольких днях с любимым. Я мечтала, я грезила.
Слова Романа о смерти моего охотника были больнее ударов плетьми. Много позже я узнала, что Роман обманул меня, но тогда эта весть сломала мой дух. Я больше не могла сопротивляться. Я перестала бороться. Изможденная, я согласилась с обвинениями Романа. Дознаватель сломал меня, сломал саму веру в жизнь. Я просила о быстрой казни, лишь бы пытки и истязания закончились, и я смогла бы на небесах жить вечно со своим любимым.
— Анна, не молчи, прошу тебя! — взмолился Якуб.
Я отвернулась от оговорщика и подтянула синие колени к подбородку. Якуб заплакал, словно ребенок. Он схватился за железные прутья и медленно опустился на колени.
— Прости меня, прости меня, прости меня… — зашелся в истерике почитаемый доктор.
Он ревел, завывал и стонал. Он ждал от меня отпущения его греха, моего прощения. Но как я могла простить его? Как я могла произнести хоть слово, когда по его оговору, мое горло раздирала боль, а мой язык, обожженный горячим маслом, еле ворочался во рту.