— Ты только что прочитал, чтобы увеличить свое время, свою жизнь. И знаешь, что самое поганое?
— М?
— У трупа на пустыре была выкачана вся кровь. Ничего не напоминает? — я вытянула руку в сторону бездыханного Вадика.
— Теория конечно интересная. Но знак послушников — это перевернутая восьмерка, знак бесконечности. Вот смотри. — Петер повернул ко мне экран телефона. На эмблеме “Послушников времени” красовалась синяя лемниската в соцветии бордового амаранта.
— Но мерзкий режиссер сказал, что это их знак… — протянула я.
— И он же сам сказал, что с ним связались через даркнет. То есть он не мог быть полностью уверен в том, что послушники и его заказчики — это одни и те же люди.
Я молча выхватила из рук Петера телефон и посмотрела на синий знак бесконечности. Потом перевернула экран — вот они песочные часы.
— Ты чувствуешь? — прервал тишину Петер.
— Чувствую что?
— Напряжение между нами. — рассмеялся Петер и тут же, не давая мне ответить продолжил. — Рассвет. Пора прятаться. — германец поднялся с ковра, протянул мне руку, помог мне встать. — Пойдем.
— А как же Вадик?
— Ничего с ним за день не случиться.
Петер повел меня к ванной комнате, открыл небольшой проем, спрятанный за душевой. С виду, можно было подумать, что это облицованная плиткой несущая колонна. Но то было тайное место для анабиоза, полностью изолированное от солнечных лучей. Петер вошел первым и втянулся, я последовала за ним, прижалась лицом к груди германца. Он закрыл потайной люк и медленно дышал мне в темечко.
— Если я буду брыкаться не обессудь. Вечно сниться одно и то же. — тихо сказал Петер.
— Что именно?
— Ах… — выдохнул блондин. — Поле боя, грязь и слепящий снег, размотанные кишки, торчащие из моего живота. Красноармеец, бегущий в атаку с автоматом наизготове. Его взгляд, холодный. Он смотрит на мои предсмертные муки и идет дальше, гнать со своей земли фашистов. Роман в полевой врачебной форме бежит следом за ним. Я кричу на своем родном языке — “помоги, помоги”. Роман склоняется надо мной и говорит: “Посмотрим получится ли сейчас”. А потом, теплое запястье у губ, металлический вкус на языке. И я просыпаюсь. Один и тот же сон. И главное, эти муки, предсмертная агония. Я чувствую ее, я проживаю ее каждый день.
Я покрепче прижалась к Петеру и закрыла глаза:
— Не переживай, это всего лишь вспоминания давно ушедших дней.
Извозчик осторожно постучал в дверь плотно зашторенной кареты. Красный бархат отозвался вибрацией, шевельнулся. Я отодвинула ткань от окна и взглянула на закутанного в дубленую кожу мужчину с обветренным красным лицом и карими глазами. Он заговорил по — французски, но осекся через слово и тут же перешел на немецкий:
— Фрау, мы прибыли.
Я дождалась, когда извозчик откроет передо мной дверь и подставит ступеньку, чтобы я смогла спуститься на белый снег.
На встречу из гостевого дома выбежала мадам в заляпанном желтыми пятнами фартуке, а за ней неспешно шел немолодой двухметровый толстяк с бычьей шеей и красными от мороза оттопыренными ушами.
Я накинула поглубже капюшон шерстяного плаща, подбитого мехом и указала толстяку на дорожные сундуки, закрепленные, позади кареты, кожаными ремнями.
Извозчик попрощался со мной и стал распрягать разгоряченных лошадей с розовыми раздутыми ноздрями. Мадам взяла меня под локоть и защебетала на французском приветствие, представилась именем Клеманс, быстро рассказала про распорядок жизни в гостевом доме и поинтересовалась на сколько дней я хочу забронировать комнату. Я ответила, что буду жить здесь неделю, Клеманс закивала и назвала полную стоимость моего постоя.
Мадам не знала меня в лицо, все дела до своей физической смерти с владелицей гостевого дома в Альпах, в который я отправила больного чахоткой Ивана, я вела через переписку, а после казни я сменила имя и обзавелась большими деньгами, раньше принадлежавшими семье Якуба.
Меня не терзала совесть за воровство, ведь Якуб получил по заслугам — оговорив меня, он подписал, сам того не зная, себе и своей семье смертный приговор, который привел в исполнение пробудившийся "зверь" внутри меня в ночь моей казни.