— Не хотелось бы с ним встретиться. — я повела плечами, выказывая мадам свою притворную брезгливость.
— Не переживайте. Его комната в самом конце коридора, выходит окнами на восток, хоть и напротив вашей, но у него своя уборная, а еду я приношу ему трижды в день сама. Он настолько слаб, что не может встать с кровати.
Мадам склонилась над моим ухом и по секрету сказала мне, что русский шел на поправку все эти недели, но узнав из газет о казни некой Анны, стал отказываться от еды и снова слег, обессилив, настолько, что сам уже не мог позаботиться о себе.
— Он что в любой момент может умереть? Что же это за болезнь такая?! — я удивленно вскинула брови.
Мадам отвела взгляд и прошептала:
— Я конечно не доктор, но я думаю, что его болезнь не заразна. Он страдает душой, а не телом.
— Как каждый из нас. — ответила я и зашагала по лестнице вниз.
Луковый суп и куриные потроха. Поздний ужин для поздних гостей. В свете свечей и открытого огня камина, мое лицо не вызывало у Клеманс никаких эмоций. Она порхала вокруг меня, подливая в мой бокал горячее вино со специями.
Мадам не унималась, рассказывая мне о всех достопримечательностях маленькой деревушки на вершине мира. Я узнала о летних охотничьих сборищах, об осенних отпускниках из больших городов, о зимних рождественских забавах, о весенних походах для дам за первыми цветами.
Жером иногда молча подходил к камину и подбрасывал толстые сухие поленья в огонь, мешал длинной кочергой угли и косился на меня, но ничего не говорил и никак не вмешивался в наш с хозяйкой светский разговор. Я знала, что я была не так привлекательна, как раньше, но умелый макияж и блестящая заколка с жемчугом в золотистых волосах, усыпили бдительность толстого пастуха.
Я поблагодарила мадам за ужин и поздние хлопоты и оставила монету на столе. Поднялась наверх, закрыла за собой дверь своей комнаты на ключ. Я не стала зажигать свечи, села на кровать, слушая как внизу, подо мной, хозяйка гостевого дома бурно обсуждала со своим мясистым мужчиной меня и мой вычурный городской раскрас. Спустя час, шум на кухне и в гостиной стих, скрипнула дверь хозяйской комнаты, а еще через некоторое время стих и шепот.
Я сняла со своих ног короткие сапожки и вышла в коридор босиком, на цыпочках подошла к двери комнаты Ивана. Я слышала его грудной кашель. Болезнь вернулась с новой силой. Я нажала на дверное полотно, дверь поддалась и открылась. Во мраке ночи, я медленно подошла к кровати Ивана. Его лицо, серое от болезни, худое, со впалыми щеками, синеватыми губами, казалось в свете Луны посмертной маской. Он лежал не двигаясь на спине, с вытянутыми вдоль тела руками. На тумбочке рядом с кроватью стояли склянки с опиумом, распятие и потрёпанный молитвенник Он отвернулся головой к окну и не видел моего приближения. Иван смотрел своими бездонными голубыми глазами на круглый диск в небе, тяжело, отрывисто дышал.
— Господи, прими мою душу… — шептал он, глядя на темно-синее ночное небо.
Половица под моими ногами скрипнула. Иван даже не обернулся, подумав, что это мадам принесла ему очередные микстуры. Я подошла еще ближе, охотник закрыл глаза и из последних сил заговорил на ломаном французском:
— Поставить тут. Уходить. Один. Оставить один.
— Ваня… — прошептала я.
Иван медленно повернул голову, черные кудрявые волосы подпрыгнули, его веки расширились от удивления, а синие губы широко разомкнулись.
— Анна! — просипел охотник.
Он попытался подняться, но изошелся в кашле. Я ринулась к кровати, подхватила его за плечи, помогла ему сесть. Иван приложил голову к моей груди и тихо застонал. Я чувствовала всем телом, как тяжело ему дается каждый вздох, как внутри его груди клокочет болезнь. Я обхватила его голову руками, почувствовала животом теплоту слез, капавших из глаз Ивана на шерстяную ткань моего платья. Когда чувства от встречи отступили, Иван вытер лицо носовым платком и медленно, с трудом проговаривая каждое слово заговорил: