(1) Коп (полицейский) (нем. Ordnungspolizei, сокр. OrPo)
(2) Черт возьми (нем)
(3) Говнюк (нем)
(4) Кровяная колбаса (нем.)
(5) Черт (нем.)
Я, за свои чуть более двести лет бесконечности, проклятой жизни, никогда не видела, как из обычного смертного, человек превращается в вампира. Роман умер и восстал из мертвых, пока я была в анабиозе, а Петер был обращен не мной. Я понимала, что сделала все правильно, напоила Богдана своей кровью, но я не знала, существует ли дозировка, которая была бы абсолютно верной для обращения в бессмертного. Как говорит Роман, повторяя Парацельса: “Всё — яд, всё — лекарство; то и другое определяет доза”.
Могла ли я быть уверена в том, что одного глотка моей крови Богдану хватит, чтобы вновь открыть глаза, чтобы больше никогда не узреть ими солнечный свет. И имела ли я право, так распоряжаться его судьбой, решать за Иванова — жить ему вечно или умереть, вот так бесславно, на грязном полу подвала заброшенного особняка. Возможно, в ту секунду, когда я протянула Богдану свое кровоточащее запястье, я руководствовалась лишь своими эгоистичными желаниями — не потерять вновь человека, к которому я испытываю чувства, не проходить снова через разочарование бессмертного существования, когда всё вокруг гибнет и исчезает в жерновах времени — люди, животные, вещи, дома, страны.
Я сидела неподвижно над телом Иванова и немигающим взглядом смотрела на его бледное лицо и растерзанную Турским шею.
Пес довольно облизывал свою мордочку, и иногда поглядывал на меня снизу вверх, лежа на животе, чуть заметно шевеля пушистым хвостом.
— Ну же… — прошептала я сама себе. — Богдан, пожалуйста.
В этот момент меня захватил страх, беспомощность. Я будто летела вниз с огромной высоты, всё внутри меня сжалось. Я не могла потерять Богдана, решительно нет. Только обретя какое-то подобие равновесия, снова ощутив эту искру симпатии внутри себя, я просто не могла лишиться этого. Так глупо. Так спешно.
Пес подскочил на лапах и изошелся лаем.
— Молчать! — рявкнул связанный Турский на моего пса. Сектант восстановился и пытался освободиться от красных оков. — У, псина! — “послушник” брыкался и хотел дотянуться, связанными в лодыжках ногами, до морды песика.
Я погладила своего охранника по голове, оторвала от платья еще один лоскут, встала и подошла к Турскому.
— Белокурая ведьма… А я все — таки нашел тебя. — прошипел главарь культистов.
Я смяла ткань в кулаке и затолкала ее Турскому глубоко в глотку. С тобой, вампир — сектант, я поговорю позже. У нас двоих бесконечность впереди.
Я вернулась к Иванову. Он все так же лежал без движения. На моих глазах выступили слезы. Неужели ничего не получилось? Я погладила черные кудри Богдана, его белые скулы и синеющие губы.
В мгновение, он открыл глаза и сделал глубокий вдох. Края рваной раны на шее быстро тянулись друг к другу, а уже успевшая стать вязкой кровь на груди и подбородке, впиталась в кожу, что вновь приобретала смуглый оттенок.
— Пить. — сорвалось с губ Богдана.
Я непроизвольно взвизгнула от радости, обняла Иванова за плечи и подтянула к себе.
— Скоро, потерпи немного и ты утолишь свою жажду. — еле слышно сказала я майору на ухо и поцеловала его в теплую щеку.
Иванов отстранился от меня, взглянул на связанного сектанта.
— Он жив… — процедил Богдан, резко поднялся с пола и встал над Турским.
Темная комната подвала казалось стала еще меньше. Желтый тусклый свет одинокой лампочки в потолочном патроне мигнул и снова подсветил тяжелые брови культиста. Его глаза смотрели прямо на Богдана, а из груди доносился смех, похожий на кашель больного чахоткой. Богдан щелкнул сухим кадыком, похлопал себя по куртке в поисках пачки сигарет, прикурил и уселся сверху на клетку, что была тюрьмой для моего песика.
— Так значит ты — бессмертный. — Богдан медленно выдохнул две струйки дыма из носа. — Зачем такому как ты вся эта мишура? “Послушники времени”, фермы, ритуальные убийства?
Азарт дознания в тот момент возобладал над жаждой у Богдана. Он хотел знать, зачем и почему была убита его сестра.
Турский замычал и задергался. Иванов взглянул на меня. Я поняла, что лучше вынуть самодельный кляп изо рта главы “послушников”.
Богдан достал из заднего кармана брюк портмоне и посмотрел на крохотную фотографию Кати. Его сестра была серьезна на этом фото, будто говорила Иванову: “Турский должен ответить за свои преступления”.
Сектант сплюнул на пол и, оскалившись, с вызовом ответил. Не Богдану, мне:
— Ты думаешь, эти тряпки удержат меня? Я уже вышел за пределы человеческого…
Богдан плотно сжал губы, громко выдохнул через нос и ровным спокойным голосом перебил браваду культиста:
— Девушки. Обескровленные юные тела. Для чего?
Турский хмыкнул, посмотрев исподлобья на майора.
— Говори! — голос Богдана был хриплый, в нем вскипала ярость “зверя” и еще, не пережитая до конца, боль утраты. — Зачем ты их убивал?
Сектант горделиво вздернул подбородком:
— А тебе какая разница? Теперь ты такой же, как я.