Я благодарю, раскланиваюсь, выхожу из кабинета и спокойно жду звонка. Спустя двадцать секунд после оного я уже нападаю на первую попавшуюся учительницу. От меня она узнает о постигшей ее школу великой радости: господин директор распорядился (это слово достойно жирного шрифта и повторения), распорядился фотографировать всех (снова жирный шрифт) школьников, причем завтра же. Вот так будут выглядеть фотографии, вот так группой, а вот так по одному, если кто захочет отдельно. Учителям все бесплатно и тэ дэ и тэ пэ. Что? Цена? О, это совершенный пустяк, цена так низка, что не стоит о ней и говорить. Но если вам интересно, я скажу, что наши ор-р-ригинальные, пр-р-рекрасные фотографии мы отдаем буквально вдвое дешевле обычного, исключительно из уважения к вашей великолепной школе. Я называю цену. И, не позволяя училке задуматься, тараторю дальше. И чем больше я разгораюсь, тем меньше делаю грамматических ошибок.
Но перемена коротка. Едва объяснив первой жертве причину моего визита, я набрасываюсь на вторую. Затем захожу еще в три класса. Звонок. Что ж, теперь пора в учительскую, штурмовать безурочных учителей.
Короче говоря, школа в Санголках в полной мере испытала на себе всю мощь профессионально выстроенной атаки стеноломного снаряда, которым я стал волею обстоятельств. Так что после второй перемены я вновь вошел к директору, который так и не переменил позу за два истекших часа и сидел, не отрывая носа от стола. Я вошел и обрадовал его, заявив, что все, буквально все учителя до единого горячо поддерживают идею массового фотографирования и это событие произойдет завтра с утра и до обеда.
— Но не больше пяти минут на каждый класс, — без всякой строгости в голосе говорит директор и поясняет: — Дети не должны терять ритма занятий.
— О да, конечно, разумеется, три минуты на класс, три минуты достаточно, сеньор, спасибо, грасияс, мучас грасияс, аста маньяна.
После этого, согласно схеме захвата школ, необходимо как можно скорее исчезнуть и удалиться на недосягаемое расстояние, ибо нередко тугодумные директора задают убийственные вопросы, когда вы уже возле калитки и наивно уверены, что осада крепости удалась. Я исчезаю в три секунды.
Напротив школы, за густыми посадками, — большая лужайка, шумная речка, двухметрового диаметра пни. Я отдыхаю, анализирую, выискиваю ошибки сыгранного спектакля. Да, ошибки были. И подзабыл кое-что, и эквадорцы, конечно, не русские, не все понимают правильно, не на все реагируют так, как хотелось бы. Особенно им непонятно слово «даром». Когда я кричу «Гратис! Гратис!», они вытягивают лица и чего-то ждут. Очевидно, какой-нибудь гадости. Если что-то даром, значит, что-то другое — втридорога или не для всех.
«Ладно, — думаю я, — не нравится даром, в другой школе буду говорить, что это премия за работу».
Чтобы не утомлять вас моими фотографическими похождениями, скажу, что со всей школы я в конце концов получил не больше сотни долларов чистой прибыли, причем на сбор денег ушел месяц и килограмм живых нервов. Я постиг одну важнейшую местную премудрость — деньги нужно брать исключительно вперед. Вы спросите: что же тут нового? В России, мол, все так делают. Ну, если честно, то не все. И потом, это же Россия, ее, как известно, умом не понять. А вот в других странах, где мне посчастливилось пожить, вперед берут только окончательно сгорающие компании. Процветающие же изобретают тысячи способов, чтобы всучить вам товар или услугу и ничего при этом не взять. Разумеется, вы за все заплатите, но позже, значительно позже.
Что же касается Эквадора, то, с точки зрения обыкновенного индейца, метиса и даже белого, равно как и черного, если деньги не берут сразу, можно их не давать совсем. Я-то в конце концов выбил из них свои кровные, но даже не хочется вспоминать, каким путем. Горькое воспоминание, скажу я вам.
Кроме упомянутой школы, в том же месяце мне удалось снять еще несколько колледжей. И хотя я уже брал деньги вперед, или, точнее, где как придется, но результат все равно был печален — меньше сотни со школы. Учитывая исключительную тяжесть этой работы и столь же исключительную мизерность доходов, я был вынужден отказаться от разъездов.
Дальше, если совсем уж коротко, я временно закрыл и саму студию, решив переоборудовать ее с монтажей на обычный фотопавильон. Но передумал. Принялся перестраивать на детский. Потом случайно забрел в такой же, поговорил с хозяином и обнаружил там лишь тоску простоев и море долгов.
Итак, все мои фотографические планы рухнули. Полная катастрофа, гора на ветер выброшенных денег и никаких новых идей в голове. Студию я в том же месяце вернул владельцу. Как было жалко и грустно покидать мною же созданный павильон! Но еще горше было отрезать от себя кусок надежды. Что нас ждет, что мы будем делать в этой стране, как мы выкрутимся и выкрутимся ли вообще — неизвестно.
— Я голодать не буду, — говорит Валентина. — Если до этого дойдет, подам в наше посольство просьбу о помощи. Пусть дают билеты до Москвы, в долг.
