– Бросьте, Вацлав. Зачем он мне сдался? Неужели вы думаете, что я стал бы рисковать чехословацким гражданством, благополучием своей семьи и даже жизнью ради смерти какого-то музыкантишки, да к тому же ещё и грека?
– Ну да, ну да, – кивнул он радостно, будто только и ждал такого ответа. – Я его дружка тогда сфотографировал, но карточка вышла неудачная.
– Совершенно никуда не годная, – недовольно покачал головой Ардашев. – На ней и лица было не разобрать.
– Шеф, я не виноват, – сконфуженно забегал глазами помощник. – Он находился вполоборота к камере, да и света не хватало.
– А здесь где вы его заметили?
– Когда я поднялся из-за стола, то встретился взглядом с человеком, сидевшим внутри ресторана. Этот тип вдруг резко поднялся и вышел через второй выход. Я только потом догадался, что он наблюдал за нами через оконное стекло. Как только я вспомнил, что он знакомый того покойного музыканта, я тут же я бросился за ним по улице, но он, очевидно, либо свернул за угол, либо укатил на извозчике. Я пробежал метров двести до следующего квартала и потом вернулся. Получается, он обучен, как уходить от филеров? Непростая, видать, птица.
– Avis rara.
– Что?
– Редкая птица. Это по латыни.
– Вам виднее. Я в латыни не особенно силён, хотя кое-что помню ещё с гимназических времён.
Ардашев и Войта прогуливались по набережной реки Ньиве-Маас. Гигантский уличный термометр на башне дома с вывеской «Bleenker & Cool» показывал +13,6° R[65]. Пахло свежей рыбой, выпечкой и молотым кофе. Вдоль правого и левого берега в два ряда у причала стояли лодки с убранными парусами. Мачты, точно гигантские копья, высились двумя стройными рядами и терялись где-то за поворотом. По правой стороне набережной бежала мостовая, ограниченная каменными фасадами зданий. По ней спешили автомобили, старомодные кареты и уличные продавцы, толкавшие за собой тележки с товаром. Тут же двигались и велосипедисты. А по другой – вдоль трёх и четырёхэтажных зданий эпохи ренессанса, тянулся тротуар, на котором нашлось место и деревьям с золотой осеней листвой, посаженным на одинаковом расстоянии друг от друга, и газетным киоскам, и деревянным скамьям для отдыха. Это было царство пешеходов.
Местная архитектура большим разнообразием не отличалась. Высокие узкие серые дома стояли сплошной каменной стеной. В верхнем чердачном окне почти каждого здания виднелась выступающая балка с крюком и блоком. При помощи пропущенного в блок каната наверх поднимали всевозможные грузы. Для их приёма каждый этаж имел балкончик и наружную дверь. Там, где не было набережных, и стены домов омывались водами каналов, грузы подавали прямо с лодок. Чаще всего это были корзины с торфом. На нём готовили, им отапливались.
Мосты, перекинутые через каналы, позволяли пешеходам и экипажам с лёгкостью менять направления движения и сокращать путь. И если мост через реку Маас восхищал красотой, то его собрат через залив Холландс-Дип (Hollandsh-Diep) удивлял грандиозностью. Он состоял из четырнадцати изящных арок, по сто метров каждая. Его общая длина составляла 1432 метра, но полная протяжённость с дамбами – больше двух с половиной километров! В южной части моста имелась поворотная часть для пропуска гигантских судов.
В устройстве городского хозяйства Роттердама чувствовалась глубокая продуманность и трезвый расчёт. Ливневые стоки, выведенные в реку, и мощённые камнем мостовые и тротуары позволяли улицам обретать сухой вид почти сразу после дождя, каким бы сильным он не был. А хмурых и дождливых дней в сентябре почти три дели. Вот и сейчас из большого тёмного и плоского, как блин, облака на город падали крупные, но пока ещё редкие капли. Вся надежда была на ветер, относивший чёрную тучу в сторону моря.
Ардашев поднял воротник и, надвинув шляпу, ускорил шаг. Верный помощник едва поспевал за шефом. Дождь усилился, и лишь близость «Маас-отеля» спасла частных детективов от настоящего приморского ливня.
У входа в гостиницу, под козырьком, с сигарой во рту, стоял Баркли. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и уже был навеселе.
– Где вас носит, господа?
– Насколько я помню, сегодня вы старательно избегали нашей компании, сэр, – с ударением на последнее слово уколол собеседника Вацлав.
Не обращая внимания на реплику Войты, Баркли сказал:
– Обер-кондуктор поезда сообщил полиции о происшествии с Эдгаром. Не успели мы вернуться в отель, как в номер моего помощника вломился наглый инспектор и принялся его допрашивать. Потом он переключился на меня и Лилли. Этот безмозглый коп не понимает ни слова по-английски. Слава Богу, хоть щебечет на немецком. А я, знаете ли, ненавижу этот солдафонский язык. Он меня раздражает. Германская болтовня подходит разве что для военных маршей и одной глупой песенки, которую в детстве я был вынужден слушать по пятницам от своего пьяного соседа – эмигранта из Вены. Он горланил её, аккомпанируя себе на хриплом аккордеоне с рваными мехами:
