Представила Наташка лето. Народу на улицах — как в больших городах по субботам. На рейде корабли ворочаются. А в клубе! Танцы! И каких только нет людей. И наших, и заграничных. И моряков, и геологов, и охотников-тундровиков. Молодые штурманы в черных костюмах с золотыми шевронами и в лаковых ботинках танцуют с девушками-геологами, одетыми в кирзовые сапоги и зеленые брезентовые брюки. Геологи бородатые, комарами изъеденные, в штормовках и прожженных возле костра свитерах, танцуют с корабельными буфетчицами, разряженными в пух и прах в кружевной нейлон — на руках перчатки тонкие выше локтя. Говорят геологи корабельным буфетчицам по-заграничному, и буфетчицы геологам по-заграничному отвечают: "Йес... 0-ла-ла..." И матросы танцуют, и медсестры, и повара, и радистки, и плотники, и штукатуры, и летчики, и ученые, приехавшие по делам с зимовок. И все одеты по своему индивидуальному вкусу, или, как говорится, по своей прихоти. И всем весело, и никто ни в кого пальцем не тычет.
Весело и свободно.
— А там что? — спросил Коля, показав рукой на другую горсточку огоньков.
— Остров, — сказал Ленька. — Аэродром. Ну и так далее... Тебе пока знать не надо.
Коля посмотрел на Леньку жалеючи, но не возразил, а спросил:
— Если тигр укусит кошку за хвост, что будет?
— Бесхвостая кошка, — ответил Ленька. Наташка крикнула:
— И нет! Слепой тигр будет. Она ему глаза выцарапает. Коля очень серьезно померил Наташкин лоб пальцами.
— Голова нормальная, а мозгов — как у Ивана Сергеевича. Наташка обиделась, отшатнулась даже.
— Но, но... У какого Ивана Сергеевича?
— У Тургенева. Мы с Санькой, моим лучшим другом, в книжке читали: у Тургенева самый большой мозг был в мире.
— Ну, враг, — сказал Ленька восхищенно. Шлепнул Колю по плечу и добавил: — Сатирик.
Внезапно в природе что-то произошло. Что-то беззвучно лопнуло и раскололось.
— Что это? — прошептал Коля.
Небо заволновалось, заходило, словно подул в вышине разноцветный светящийся ветер, словно полил с высоты теплый сверкающий дождь и принес с собой странную тихую музыку. От этой музыки песни с пластинок и из приемников как бы утихли. От этих небесных огней огни поселка: окна, фонари, иллюминаторы кораблей — потускнели. Будто сама земля, беспокоясь о своей ледяной Арктике, дала команду розовым южным морям, синему-синему южному небу, красным пескам, желтым пескам, густо-зеленым джунглям, лиловым тропическим орхидеям разукрасить как можно нежнее полярную ночь, чтобы люди в этой ночи не устали, не заскучали от тьмы — чтобы ждали спокойно тепла и лета.
— Смотри, смотри — чудо какое!
И Наташка сказала гордо:
— Северное сияние...
А Соколов Ленька спокойно кивнул.
— Я — РГД — четыреста сорок. "Фиалка", примите радиограмму капитану порта.
— Я — "Фиалка", вас слышу. Прием.
В радиорубку, потеснив все голоса и звуки, вошли ряды цифр. Рая быстро записывала их, и, когда уже проверяла, чтобы не исказился смысл важного шифрованного приказа, в радиорубку, широко распахнув дверь, вошли Ленька, Коля и Наташка.
— Я — "Фиалка". Вас поняла. Конец. — Рая провела рукой по глазам, словно сняла с них усталость, глянула на часы и спросила, покосившись через плечо: — А вы тут зачем? Ваш радиосеанс через полтора часа.
— Ой, туфельки-то какие, Раиса! Мама такие Нине — невестке — купила. Легкие как пушинка — на ногах невесомые... Мы отца искать пришли.
— Вы не можете поискать его в другом месте? — спросила Рая и снова провела рукой по глазам.
— Сорт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Порт, прошу разрешения на посадку.
— Я — Порт. Посадку разрешаю, — ответил самолету аэродромный диспетчер.
Рая тут же от ребят отвернулась и закричала в микрофон, от нетерпения похлопывая рукой по столу:
— Я — "Фиалка". Вызываю борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Володя, Володя, я — Рая. Я сегодня дежурю.
— Привет, сестренка. — Радио засмеялось и чмокнуло.
— Может быть, "Кристалл" вертолетами снять?
— Вертолетам туда не добраться.
— Я — РУН-семьсот. Вызываю "Кристалл". Я — РУН-семьсот. Вызываю "Кристалл".
— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. РУН-семьсот, "Кристалл" расчищает новую полосу. Велели ждать вызова. Радист расчищает вместе с другими. Я в Порту. Вылечу сразу.
— Я — РУН-семьсот. Вас понял. Вызываю "Фиалку". "Фиалка", подтвердите прибытие мальчика Коли Чембарцева. Одесса просит подтверждения.
— Я — "Фиалка". Прибытие мальчика подтверждаю. Наташка толкнула Колю к вертящейся Раиной табуретке.
— Это и есть Коля Чембарцев.
И вдруг Коля шагнул к столу, поднялся на цыпочки и закричал в микрофон, как кричат несправедливо наказанные мальчишки, с гневным подвизгом и всхлипами:
— А чего он потерялся?! Чего я тут один буду?! Я один не хочу! — Он вцепился в радистку Раю, словно она во всем виновата. — Может, я ему и не нужен?! — И заплакал навзрыд, и уткнулся в Раины колени.
Рая испуганно выключила микрофон. Так же испуганно погладила Колю по голове. И сама всхлипнула. А радио требовало от нее ответа:
— Я — РУН-семьсот. "Фиалка", "Фиалка", кто потерялся? Почему мальчик один? Почему он плачет?
