Я шла по правой стороне улицы. Слева, за тополями уже виднелась большая мельница,
которая была недавно покрашена, и мне было жаль, что она выглядела так недостойно
пёстро, ведь, в конечном счёте, никто не додумался до идеи одеть подружек из клуба моей
бабушки в блестящие леггинсы. Владения Берты, которые должны были стать моим домом,
находились наискосок от мельницы. Я стояла перед въездом к дому, оцинкованные ворота
были закрыты и ниже, чем в моих воспоминаниях, прямо на уровне бёдер, и я быстро их
перепрыгнула.
В утреннем свете дом выглядел тёмной обшарпанной коробкой с широким, уродливо
вымощенным въездом. Липы стояли в тени. По пути к лестнице я увидела, что весь
палисадник зарос незабудками. Голубые цветы повяли, некоторые поблёкли, некоторые
стали коричневыми. Заросли из отцветших незабудок. Я нагнулась вниз и оборвала один
цветок, он был не голубым, а серым и фиолетовым, и розовым, и белым, и чёрным. Кто же
всё-таки заботился о саде, пока Берта была в доме престарелых? Кто заботился о доме? Я
хотела спросить об этом у брата Миры.
У входа меня снова встретил запах яблок и прохладных камней. Я поставила сумку на
сундук и пробежала по всему коридору. Вчера мы дошли лишь до кабинета. Не заглядывая в
комнаты, я сначала открыла одну в конце коридора. Крутая лестница справа вела в комнаты
наверх, прямо вперёд вели две ступеньки вниз, за ним справа дверь в ванную, через потолок
которой однажды вечером, когда моя мама меня мыла, свалился мой дед, который хотел нас
напугать и залез на чердак. Доски были прогнившими, а дед был большим, тяжёлым
мужчиной. Он сломал себе руку и нам было запрещено кому-либо рассказывать о том, что
произошло.
Дверь в холл была закрыта. Ключ висел рядом на стене и на нём был прикреплён
маленький деревянный брусок. Я оставила его там же. Поднялась по лестнице наверх в
комнаты, в которых мы раньше спали и играли. Третья ступенька снизу скрипела ещё
громче, чем раньше или же просто весь дом стал молчаливее. А что стало с двумя
последними ступеньками сверху? Да, они всё ещё скрипят, к их концерту присоединилась и
третья снизу. Перила жалобно застонали, как только я их коснулась.
Воздух наверху был спёртым, старым, и тёплым как шерстяные одеяла, которые
хранились там в сундуках. Я открыла окна в большом зале и все четыре двери в комнаты, две
двери в проходную комнату, которая принадлежала моей матери, и двенадцать окон в пяти
спальнях. Лишь чердачное окно над лестницей я не тронула, оно было затянуто толстым
слоем паутины. Сотни пауков годами плели здесь свои сети, старые свалявшиеся сети, в
которых кроме засушенных мух, возможно, висели и трупы её бывших обитателей. Все
паутины вместе представляли собой мягкий белый материал, молочный световой фильтр,
прямоугольный и матовый. Я подумала о мягкой сетке морщин на щеках Берты. Она была
связана настолько большими петлями, что дневной свет, казалось, просвечивал через её
кожу. Берта стала с возрастом прозрачной, а дом стал непроницаемым.
— Но оба запутаны, — громко сказала я чердачному окну и паутина колыхнулась от
моего дыхания.
Здесь наверху стояли огромные старые шкафы, здесь мы играли, Розмари, Мира и я.
Мира была немного старше Розмари и на два года старше меня. Все говорили, что Мира
очень спокойная девочка, но мы так не считали. Хотя девочка мало говорила, везде, где она
появлялась, распространялась странное беспокойство. Не думаю, что дело было в чёрных
вещах, которые Мира всегда носила. Тогда это не было необычным. Беспокойство было
больше в её продолговатых карих глазах, в которых между радужкой и нижним веком всегда
виднелась белая полоска. И из-за чёрной полоски подводки, которую она всегда рисовала на
нижнем веке, её глаза выглядели так, как будто были перевернуты на лице. Верхнее веко
висело тяжело, почти до зрачка. В её взгляде было что-то хищное и в то же время
чувственно-томное, потому что Мира была очень красива. Со своим маленьким тёмно-
красным накрашенным ртом, с чёрным каре и подведёнными глазами, подруга выглядела как
зависимая от морфия кинодива немых фильмов; ей было лишь шестнадцать, когда я видела
её в последний раз. Розмари тоже должно было исполниться шестнадцать через несколько
дней, мне было четырнадцать.
Мира не только одевалась в чёрное, но и ела только чёрное. В саду Берты она собирала
ежевику, чёрную смородину и очень спелую вишню. Когда мы втроём устраивали пикник, то
всегда брали с собой горький шоколад или чёрный хлеб с кровяной колбасой. Мира читала
только те книги, которые обёртывала в чёрную обложку, слушала чёрную музыку и мылась
чёрным мылом, которое ей присылала тётка из Англии. В художественном классе она
отказалась рисовать акварелью и рисовала лишь тушью или углём, но делала это лучше всех,
а так как учительница рисования питала к ней слабость, то позволяла ей рисовать как та
хотела.
— Хватит и того, что мы рисуем на белой бумаге, хуже может быть только цветной
рисунок на ней! — говорила Мира пренебрежительно, но рисовала с удовольствием, что
было заметно.
— А ты принимаешь участие в чёрных мессах? — спросила тётя Харриет.
