– Это рискованно, – признает Торбен, – но она слишком умна, чтобы предпринимать столь решительные действия. Она будет притворяться невинной так долго, как только сможет. При разговоре с ней я сосредоточусь на том, чтобы распознать любую ложь. Я скажу кое-что, что точно должно вызвать у нее эмоциональный отклик. Если она и правда виновата, я задам вопросы, для ответа на которые ей придется увиливать. Если все пойдет по плану, я заставлю ее признаться.
– Что, если это не сработает?
– Тогда я соберу как можно больше информации и передам ее другим членам королевской семьи из Совета Альфы. Если мы представим достаточно доказательств, они откроют дело против королевы Трис.
– Но хватит ли нам времени, чтобы сделать все это?
Мой желудок сжимается, когда я думаю о том, как мало дней у нас осталось. Между сегодняшним и семнадцатым всего десять дней. Даже если Торбен сможет убедить Совет Альфы рассматривать Трис как потенциальную подозреваемую, смогут ли они заставить ее отменить сделку с Торбеном, прежде чем это убьет его? Или… или, несмотря ни на что, он все еще планирует отвезти меня к мачехе?
Мое сердце сжимается, когда я напоминаю себе об обещании, которое дала ему: что пойду с ним, когда придет время выполнить условия сделки. Раньше это обещание казалось мне необходимым. Отчаянное предложение, способное убедить Торбена сделать меня своим временным союзником. С другой стороны… Мы ведь не заключали обязывающего договора. Возможно, я и дала обещание, но он никогда официально не принимал его.
Когда мы достигаем верха лестницы, Торбен направляется прямо к закрытой двери и толкает ее. Следом за ним я вхожу в комнату. Как я успела мельком заметить, здесь больше мебели, чем в тех, что на нижнем этаже. Судя по обтянутым тканью формам, здесь есть кровать с балдахином, комод, сундук и платяной шкаф.
Торбен ставит ящик и чемодан на кровать, после чего пересекает комнату, чтобы раздвинуть изъеденные молью шторы. Вдоль дальней стены расположены четыре створчатых окна. Каждое заколочено крест-накрест, что позволяет большому количеству солнечного света проникать в комнату. Торбен поднимает каждую нижнюю створку, предлагая некоторое облегчение от удушливого, заплесневелого воздуха. Закончив открывать окна, он останавливается у последнего. Пока он смотрит на открывающийся пейзаж, выражение его лица становится отстраненным.
Тяжелая тишина повисает между нами, пока ее не пронзают крики проснувшегося котенка. Я сажаю Мэдлин на кровать и открываю дверцу ящика. Мама-кошка вытягивает тело в свободном потягивании, которое заканчивается зевком. Абернати все еще спит, в то время как Натали и Григ радостно выпрыгивают из ящика и начинают исследовать кровать.
– Чья это была комната?
– Моя, – говорит Охотник, все еще глядя в окно.
– Тогда ты и теперь займешь ее?
– Нет. Я останусь в гостиной. Эта комната для тебя.
Я собираюсь спросить, почему он предпочитает спать в гостиной, когда в доме есть другие свободные спальни, но из-за его мрачного настроения решаю промолчать. После того что Торбен рассказал мне в поезде, нетрудно догадаться, что он не хочет быть здесь. Это дом, который оставил ему покойный отец. Дом, который он проиграл в безрассудном пари. Пари, которое заключил во имя неудавшейся любви. Должно быть, ему неприятно видеть поместье в таком плачевном состоянии, не говоря уже о болезненных воспоминаниях, которые оно хранит.
Неожиданно меня охватывает желание подойти к нему, утешительно похлопать по плечу или взять за руку. Выбросив эту мысль из головы, я подхожу к самому дальнему от Торбена окну. И все же пространство между нами угнетает. Кажется тяжелым. Возможно, из-за тайн, которые он сегодня раскрыл. Было бы глупо полагать, что для него было важно поделиться со мной столь личными вещами.
И все же… Теперь я смотрю на Торбена по-другому. Я вижу мягкость в его резких чертах. Теплоту в его грубоватой осанке. Нежное сердце, прячущееся за этой мускулистой грудью. В этот самый момент я почти вижу те странные качества, которые он увидел во мне, – слабость и уязвимость. Но, как и раньше, когда мне удавалось мельком взглянуть на него, эти качества кажутся мимолетными, будто на самом деле совсем ему не принадлежат. Они исчезают на глазах, сменяясь настороженностью, что вселяют его широкие плечи, скульптурные бедра и точеная челюсть. Нет, этого мужчину точно не назовешь слабым. Он сильный. Стойкий и выносливый. Умный. И ох уж этот красивый медный оттенок в его волосах…
Осознав, что пялюсь на Торбена, я отворачиваюсь к окну. К счастью, Охотник, похоже, ничего не замечает, потому что так и продолжает смотреть на пейзаж. Ветерок, проникающий внутрь, охлаждает внезапный жар, охвативший мое тело, и приносит с собой аромат свежескошенной травы и цветущей вишни. Под доской, пересекающей окно, я вижу залитую солнцем сельскую местность. Вдалеке простираются зеленые холмы, очертания которых заставляют меня наклонить голову набок. Они выглядят… знакомыми. Но с тех пор, как мы вышли со станции, все казалось мне знакомым.
Я смотрю на Торбена.
