Мне удается сделать всего несколько шагов, прежде чем Торбен мягко обхватывает мое предплечье. Я замираю, наполовину из-за усталости, наполовину потому, что в его внезапном прикосновении есть что-то успокаивающее. Тепло его кожи каким-то образом охлаждает мой жар и заставляет холодный пот испариться. Торбен стоит рядом, внимательно изучая мой профиль. Мои плечи опускаются, а тело отчаянно хочет прижаться к его твердой груди.
– Яд почти вышел из твоего тела, – говорит он мягко. – Как только это произойдет, тебе станет лучше. Это самое сложное, Астрид. Ты справишься.
От его слов мое сердце смягчается, мышцы расслабляются. Со мной все будет в порядке. Я могу в это поверить… верно?
Перед моим мысленным взором встает видение. Бледное безжизненное лицо отца. Черные вены, танцующие по его коже, из-за яда, который предназначался мне…
Я вырываюсь из хватки Торбена, призывая свою ярость выжечь видение из моего разума, дать мне силы противостоять печали, которая стремится овладеть моим телом и душой.
– Прекрати говорить так, будто что-то об этом знаешь, – говорю я сквозь зубы. – Мне нелегко, Торбен. И никогда не станет легче.
– Станет. Яд вызывает у тебя недомогание, побуждая полагаться на него. Он убивает тебя.
– Ты не знаешь…
– Еще как знаю. – Торбен умудряется повысить голос, не переходя на крик. – Именно из-за этого умер мой отец.
Новый поток конвульсий захватывает меня в свои тиски. Я смотрю на напряженные плечи Торбена, на выражение его лица, которое меняется между печалью и яростью. Эти же эмоции бурлят внутри меня. Я с трудом сглатываю, мой голос все еще дрожит.
– Твой отец умер от пурпурного малуса?
Он кивает и холодным тоном произносит:
– Мой отец, чистокровный фейри, медведь-оборотень, самый сильный из всех, кого я знал, умер от того самого яда, который ты так любишь.
– Я… я не понимаю. Как это произошло?
Торбен поджимает губы, как будто не хочет отвечать. Затем, отступив назад, он потирает рукой подбородок.
– После смерти моей матери, – говорит Торбен, теперь его голос звучит мягче, – отец изменился. Поначалу перемены казались мне вполне ожидаемыми. Он горевал так же, как и я. Мы оба только привыкали к нашим зримым формам и жизни в человеческом обществе. Но с годами перемены в его характере стали бросаться в глаза. Перепады настроения. Постоянная усталость. Он начал передавать все больше обязанностей по управлению поместьем персоналу. Перестал читать мне нравоучения по поводу того, что я обязан делать. Ближе к концу он не выражал ни горя, ни радости. Он вообще перестал проявлять эмоции. Он всегда был хорошим и любящим отцом, делал все, что мог, чтобы после смерти матери обеспечить мне безопасную и благополучную жизнь. Пурпурный малус все изменил. К тому времени, когда я узнал, что отец принимает яд, было слишком поздно. Я никак не мог ему помочь.
– Но… но он же был чистокровным фейри. Яд не должен был действовать на него.
– Тем не менее он подействовал. Для фейри нет ничего зазорного в использовании ядов в развлекательных целях, но большинство предпочитает более сильные эффекты таких фруктов, как грушевая медовуха. По сравнению с ней пурпурный малус кажется слабодействующим. Почти безобидным, если не считать приподнятого настроения и расслабленности. Вот почему этот яд кажется другим безопасным. Но это не так. С моим отцом происходило то же самое, что сейчас происходит с тобой. Чем дольше он принимал его, тем больше его тело нуждалось в яде. Врожденная способность исцеляться исчезла. Он начал слабеть, заражался каждой болезнью, с которой сталкивался, хотя именно к таким вещам фейри должны быть невосприимчивы в первую очередь. В конце концов, никакое количество пурпурного малуса не смогло помочь ему выздороветь. Но худшее заключалось в том, что ему было все равно. Он не был ни счастлив, ни опечален своей судьбой.
Мое сердце колотится так сильно, что кажется, оно вот-вот разорвется. Хотя я скорблю о потере Торбена и боюсь фатальных последствий настойки, о которых он рассказал, его история также напомнила о моей собственной потере. Обо всем, что я пытаюсь не чувствовать прямо сейчас. Отчаяние и паника подступают к моему горлу, отчего мне становится трудно дышать.
– Торбен, мне жаль твоего отца, – говорю я, стараясь звучать как можно искренне, – но у меня совсем другая ситуация. Я не буду использовать настойку вечно.
Он пронзает меня понимающим взглядом.
– Тебе не нужна эта настойка. Ни сейчас, ни когда-либо еще.
Сквозь мою панику прорывается гнев. Какое он имеет право решать, что мне нужно, а что нет!
– Неправда. Если не получу настойку, буду постоянно находиться в опасности из-за моей магии. Ты забыл, что она зависит от моего настроения? Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти?
Он испускает тяжелый вздох, в котором больше жалости, чем я могу вынести.
– Тебе не нужен яд, чтобы контролировать свою магию. Ты можешь позволить другим увидеть, кто ты есть на самом деле.
Еще одна волна ярости захлестывает меня, такая сильная, что я сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
