Вкус яда полностью

То же самое сказал мой отец во время нашей последней ссоры.

– Пришло время тебе позволить кому-то еще увидеть тебя.

Я зажмуриваюсь так, что от глаз остаются одни щелки. Вся нежность, которую я испытывала к Охотнику во время его рассказа об отце, испаряется.

– Думаешь, я могу контролировать свою магию? Думаешь, все зависит от желания быть увиденной? Если бы магия учитывала мои желания, стала бы я наживать врагов своему отцу и раз за разом ставить под угрозу его карьеру? Была бы я растоптана лошадью из-за ревности другой девушки? Неужели я произвела бы на свою собственную мать такое плохое впечатление, что она оставила меня умирать?

– Нет, Астрид, просто в детстве ты не могла контролировать свою магию.

– Не имеет значения, что ты думаешь о моей магии. Только я знаю, как она работает. Я та, кому всю жизнь приходилось иметь дело с последствиями.

– Тогда ты можешь иметь с ними дело и сейчас. Никакое количество яда не изменит случившегося. Попытки избежать эмоций, связанных с этим, не помогут.

– Ты не знаешь…

– Прекрати так говорить, – прерывает он, подходя ближе, пока нас не разделяет всего несколько дюймов. Грудь Торбена вздымается, когда он смотрит на меня сверху вниз. – Перестань говорить, что я понятия не имею, с чем ты имеешь дело, потому что это не так. Тебе известно, что мне пришлось пережить то же самое. Когда моя мать умерла, мы с отцом сбежали и попытались начать новую жизнь вместо того, чтобы иметь дело с горем, которое оставили позади, в нашей прошлой жизни. Когда отец умер, я увлекся азартными играми в попытке заглушить свою боль. Посмотри, к чему это привело. Однако потеря всего имела одно преимущество. Она побудила меня встретиться лицом к лицу с болью прошлого. Поверь, Астрид, скорбеть лучше, чем подавлять свои эмоции и портить себе жизнь. Я был там, где ты сейчас, и прошел до конца. Я все еще скорблю обо всем, что потерял. Это больно. Не стану лгать и говорить, что это не так. Я буду скорбеть о моем отце, моей матери и моем имении, дабы почтить их память должным образом. Не заставляй меня горевать еще и о тебе.

Его голос такой глубокий, так насыщен агонией, что у меня подкашиваются колени. Я хмурюсь, чтобы скрыть, как дрожит моя нижняя губа.

– Ты бы не стал горевать обо мне. Ты меня даже не знаешь. Все, что ты видишь во мне, – твое собственное отражение…

– Ты сама знаешь. Я видел тебя. Видел, как ты ослабляешь свою защиту, отпускаешь свою магию. Я знаю, что ты достаточно сильна для этого. Так что соберись и позволь себе сломаться, как делают все вокруг.

– Все не так просто. Если ты думаешь, что я могу контролировать свою магию…

Мое дыхание становится слишком резким, слишком поверхностным. Я не могу заставить себя произнести остальное вслух. Что, если Торбен прав, тогда…

Тогда ни один кошмар из моей жизни никогда не должен был случиться.

Мне никогда не пришлось бы становиться мишенью ревнивой девушки. Никогда не пришлось бы быть растоптанной лошадью и получать такие тяжелые травмы, что только яд мог помочь мне выздороветь.

Мне никогда не пришлось бы становиться врагом королевы.

Мне никогда не пришлось бы…

Пришлось…

Быть причиной смерти моего отца.

У меня подкашиваются ноги, и я падаю на пол.

– Нет, – говорю я. Единственное слово вырывается со всхлипом. – Я не могу в это поверить. Я не могу поверить в то, что все это время контролировала свою магию. Я не могу вынести это… это горе. – Когда слова слетают с моих губ, я чувствую это – зияющую бездну печали, которая поджидала меня все это время. Я чувствую, как она ползет вверх по моим ногам, бедрам, животу, к сердцу. Сжимает мое горло, заполняет мой разум. – Я… не могу справиться с этим чувством.

– Очень жаль. – Тон Торбена мягкий, нежный, подобный ласке. Я не могу видеть его сквозь слезы, но, судя по звуку его голоса, он, должно быть, стоит на коленях рядом со мной. – Это чувство – часть потери любимого человека. Игнорировать его – значит опозорить его память. Этого невозможно избежать. Невозможно просто обойти это стороной и ничего не почувствовать. Ты будешь работать над этим. Ты достаточно сильна и с каждым днем будешь становиться еще сильнее.

«Я не сильная», – пытаюсь сказать я, но мои губы не двигаются. Мой желудок сжимается, а сердце продолжает биться так, словно вот-вот вырвется из груди. Тени кружатся перед моим взором, затемненные блеском моих слез. Я смутно осознаю, что падаю, соскальзываю на пол, прижимаясь виском к холодному мрамору. Руки. Сильные руки поднимают меня.

Только ощущение того, как моя голова покоится на груди Торбена, удерживает меня от того, чтобы полностью погрузиться в эмоциональные муки. Глухой стук его сердца у моего уха звучит как мелодия. Напоминает мне о другом времени, о другом месте и других руках. О моменте, когда я впервые почувствовала себя в безопасности, когда отец поднял меня с берега озера и прижал к своей прикрытой фартуком груди, успокаивая колыбельной своего сердца, как сейчас это делает Торбен.