«Что происходит? – Эта мысль билась в мозгу чекиста вот уже как полчаса. – Случайность? Совпадение? Или же действительно питерская контрреволюция изыскала возможность объединить усилия с москвичами?» «Нет, – тут же уверенно ответил сам себе Феликс Эдмундович, – если бы такое произошло, кто-кто, а я первым бы узнал об этом». И причина уверенности заключалась не в качественной работе ЧК, хотя, нужно отдать должное, что для сравнительно недавно организованной структуры Чрезвычайная комиссия работала слаженно и четко: сказался личный опыт профессиональной подпольной работы в царское время. К примеру, летом чекисты смогли внедрить своих людей в лидирующие вражеские организации в обеих столицах, и теперь в Москву поступала самая свежая информация о том, что происходит в стане противника. «Нет, – вернулся к основной мысли руководитель ВЧК, – причина в ином. В том, что лидеры питерских и московских контрреволюционных организаций на данный момент еще не пошли на контакт друг с другом. И та, и другая организации уверены: дни молодой советской власти сочтены, а потому никто не желает делиться с кем-нибудь лаврами победителя, «освободителя России». И еще. На данный момент никто из питерских, так и московских лидеров, из тех, кто имеет вес в их «обществах», не покинул пределы своего города. А сие означает одно: никаких переговоров, по крайней мере среди элиты, не наблюдается. Конечно, питерская шелупонь из «низов» контрреволюционных организаций искала и ищет выходы на московских коллег. Но все, что они делали и делают до сих пор, проходит по их личной инициативе и носит единичный, эпизодичный характер. А чтобы организовать два покушения (и каких покушения!) в один день? И на кого? На лидеров, на вождей революции? Нет, тут необходимы иные масштабы. Иной уровень. Если это не случайность, а в случай мы не верим, то перед нами явно спланированная координация действий. Утром убивают Урицкого. Вечером стреляют в Ленина. В обоих случаях проглядывает явная недоработка ЧК. А по Ильичу, лично его, Дзержинского, просчет. Ведь именно он пять дней назад уступил просьбе Старика о том, чтобы сократить количество людей в охране. А в четверг выслушал от Свердлова нарекание по данному поводу: мол, не нужно было идти на уступку. Причем нарекание было сделано при свидетелях.
Дзержинский с трудом поднялся, снова вышел в коридор, к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу.
«А если действительно все спланировано контрреволюцией и я проморгал? Упустил? Прошляпил? В конце концов, между собой могли договориться одиночки. Те же самые эсеры, хотя в такое трудно поверить: им сейчас не до терактов, зализывают раны, боятся высунуть лишний раз нос из конуры. Опять же откуда одиночки в Петрограде смогли узнать о выступлении Ленина на заводе Михельсона? Чтобы так четко скоординировать действия, нужна отличная связь, а этого-то как раз у контрреволюционеров и нет, телеграф в наших руках. Нет, тут нечто иное. Но что?»
Незаметно мысли перекинулись в недалекое прошлое, в февраль этого года, когда решался вопрос по договору с Германией. Именно в те тревожные дни Дзержинский впервые увидел подлинного Ильича: нервного, злого, бескомпромиссного, вся и всех ненавидящего, изрыгающего в своих речах желчь вперемешку с ядом. Причем бил Ленин наотмашь всех, без разбору. В тот момент для него не существовало ни друзей, ни соратников. Все стали врагами. В том числе и он, Дзержинский.
А началось с выступления Ильича 19 февраля в защиту подписания мира с Германией на объединенном заседании большевистской и левоэсеровской фракций ВЦИК. Результат – полный провал. Большинство приняло противоположную Ленину позицию. Дзержинский помнил, каким взъерошенным вернулся с заседания ВЦИК[22] Старик. В тот же день Ленин решил срочно собрать Совнарком[23], который, в противовес исполнительному комитету, одобрил предложения о мире. Мало того, Совнарком принял решение срочно послать в Берлин телеграмму. Собственно, с того заседания СНК все и началось.
Самое смешное (или странное, или страшное; с позиции дня сегодняшнего Феликс Эдмундович даже не знал, как сказать): значительно позже выяснилось, что германский черт в том тяжелом феврале был не так страшен, как считал Ильич. Недостаток информации, помноженный на панику, сыграл свою мерзкую роль и убедил Ленина в том, что немец силен как никогда. На самом деле все обстояло не так безнадежно, как казалось Старику. Да, тяжелые бои имели место, особенно на Украине. Были селения, которые намертво сражались с врагом. Нашлись и такие города, которые сами, без какого-либо сопротивления, подняли лапки, как только к их границам подошел враг, которого на самом деле оказывалось с гулькин нос. К примеру, Двинск захватил отряд немцев из ста человек. А вот в Режице германцы сутки не могли справиться с малочисленным местным гарнизоном. Можно, можно было бить врага. Однако Ильич решил повести дело иначе, что и привело к расколу в ЦК.
