– Почти ничего. Скрытен был. Вроде и говорун, а вдумаешься в его слова: пустозвон. Опять же слова говорил правильные, а в глаза глянешь – пустота. Иногда молчит сутками, а то вдруг скажет, будто бритвой обрежет. Молодняк вокруг него вился, будто мухи над дерьмом. Он ведь был самым старшим из курсантов, самым опытным, вот потому они к нему и тянулись. А Сельбрицкий данным фактом пользовался. – Михайлов не спеша прошел к столу, открыл верхний ящик, вынул исписанные листы. – Вот, можно сказать, компромат. Незадолго до ареста Сельбрицкого слышали, как он говорил вот это! Записали почти дословно. Читайте!
Аристарх Викентьевич взял первый лист.
«… побегут, никуда не денутся. Так и сказал: большевикам – крышка! Защищаться им нечем и некем. А нам немцы помогут. Немецкая монархическая партия. Людишек же следует искать в уезде. В городе никого из толковых не осталось. А там чего-нибудь да нашкребем…» Что за бред?
Доронин с силой сжал кулаки: нет, старик точно доведет его до цугундера[26].
– Какой же это бред? – встрепенулся Михайлов. – Крамола! Мятеж!
– А тот бред, что в него нельзя верить. – Озеровский бросил лист на стол. – Какие немцы? Какая немецкая монархическая партия? Где мы, а где Германия? Они себе сами ладу дать не могут, а тут у них помощь просят.
– И тем не менее подтвердилось, – заметил комиссар, – и не где-то, а у вас, на Гороховой.
– Точно, – на сей раз Доронин поддержал артиллериста. Зло поддержал, с искрой во взгляде. – Было.
– Ладно, – Аристарх Викентьевич почувствовал: данную тему лучше закрыть. – А фамилия Канегиссер вам о чем-нибудь говорит?
– Как?
– Канегиссер. Он учился в вашем училище, до весны.
Михайлов отрицательно качнул головой:
– Меня назначили комиссаром в июне.
– Так, может, курсанты его вспоминали? Или в разговоре случайно всплывала эта фамилия?
Михайлов вторично замотал головой:
– Не припомню.
– И он не приходил в казармы?
– Говорю же – нет! Постороннего человека я бы сразу заметил.
– Логично.
Доронин догадался, куда клонит следователь. Если комиссар не помнил Канегиссера, то тот никак не мог принимать активного участия в готовящемся мятеже. Для того чтобы помогать мятежникам, следовало постоянно контактировать с заговорщиками, а значит, встречаться с ними. Кто-то да должен был о нем проговориться во время расследования. Фамилия Канегиссер в деле не звучала, иначе бы тот тоже оказался в расстрельных списках. Или его бы вызвали на допрос. Однако никто бывшего курсанта на Гороховую не вызывал.
– То есть о взаимоотношениях Канегиссера и Перельцвейга вам ничего не известно?
– Абсолютно! – уверенно тряхнул коротко стриженной головой комиссар.
– А с кем из курсантов можно поговорить о Перельцвейге?
Михайлов вторично усмехнулся.
– Ни с кем. Те, кто ходил к Сельбрицкому, расстреляны вместе с ним. А те трое, что не были связаны с заговором, убыли на фронт, три дня тому назад. Здесь остался один молодняк, что поступил в училище перед самым мятежом. Из этих никто ничего не знает.
– А с кем из преподавателей можно поговорить?
Михайлов почесал кончик носа.
– По поводу Канегиссера? Даже не знаю. Сейчас здесь все новые преподаватели.
– А если припомнить? – прищурился Доронин. Нехорошо прищурился, с намеком.
Михайлов намек понял.
– Можно поговорить с Сартаковым, – быстро проговорил комиссар, впрочем, тут же уточнил: – Только его нет: уволили в июле. Слишком строптивый старичок оказался. Не знаю, жив ли… А так… Литков! Точно! Как я мог забыть… Вот кто точно вам поможет. Правда, сейчас в пятидневном отпуске. Но это не беда. Он в городе. На Васильевском проживает, с ним пообщайтесь. Вредный мужик, однако, с памятью дружит.
– Адрес имеется?
– А как же. В канцелярии, на первом этаже.
Белый вошел в уже знакомый кабинет и, запахнув шинель, без приглашения, тяжело опустился на стул возле письменного стола, за которым расположился Бокий. Глеб Иванович оторвался от телеграфной ленты, которую ему принесли прямо перед приходом полковника, потер пальцами глаза, устало проговорил:
– Чай будете?
– Не откажусь.
Чекист прошел к двери, крикнул секретарю:
– Два чая. И покрепче, – после чего вернулся на свое место, снова обратился к арестованному: – Что ж вы, Олег Владимирович, буянете? В вашем-то возрасте?
– Это смотря что называть буйством. – Белый откинулся на спинку стула. – Кстати, вы мне обещали баню.
– Не хочется перед Господом предстать в срамном виде?
– А кому такое по душе? – равнодушно отозвался полковник. – Покойников – и тех обмывают. А я пока живой.
– Верно заметили, что пока.
В кабинет неслышно вошел пожилой чекист с чайником в руке. Вскоре перед арестованным стоял стакан с душистым кипятком.
Бокий подождал, когда секретарь покинет кабинет, после чего продолжил мысль:
– Странно как-то получается, Олег Владимирович. Не успели вас перевести из одиночки в общую камеру, как вы тут же устраиваете побоище. Даже суток не провели в людском обществе.
– В людском обществе я не был более года, – Белый поднес стакан к обветренным губам, сделал маленький, осторожный глоток, – и, судя по всему, никогда не буду.
