С нами рядом садится пожилой офицер с дамой. Спутница молодая, может, дочка, но, с тем же успехом, может, и девица из дома терпимости — трудно понять. Легким поклоном он приветствует нас. Мы отвечаем тем же. В зале медленно гаснет свет.
С самого начала увертюры оказываюсь посреди бушующего моря. Оно потихоньку успокаивается, чтобы через мгновение опять отдаться во власть стихии. Прикрываю веки и представляю себя стоящим на палубе корабля, попавшего в шторм. Невольно пальцы вцепляются в край кресла, но порывы бури стихают, а, когда открываю глаза, открывается и занавес. Хор моряков, Даланд, Штурман, Голландец поют так мощно, что первое действие пролетает незаметно.
Тамаре не хочется гулять по коридору, она куда охотнее осталась бы тут, спрашивает о моем самочувствии и делится впечатлениями. Когда прозвенел уже второй звонок, я поймал себя на ощущении, что за мной кто-то наблюдает. Окинув взглядом зал, поднимаю голову наверх и замечаю на балконе Гермину. Вот это да! Никогда бы не подумал, что ее интересует что-то, кроме популярных шлягеров. Она пялится, словно упрекая, — как ты смеешь сидеть на таких хороших местах да еще и с такой красивой и так стильно одетой дамой. Но, может, в ее глазах и нет злых огоньков, а мне только показалось. На большом расстоянии можно обознаться и придумать невесть что. Заметив, что я вижу ее, Гермина быстро поворачивается к своему кавалеру. Так подчеркнуто нежно, что аж смех берет. Кажется, мелкому офицеришке — звание отсюда не видать — еще не надоела болтовня Термины и прикосновения пышного бюста. И он тоже смотрит на меня. Неужели Гермина рассказывает ему о наших давних приключениях? Ну… от нее всего можно ожидать. Довольно неприятно, что на тебя сверху глазеет старая пассия. Включаюсь во второе действие только тогда, когда Тамара легонько подталкивает меня — на сцену выходит Мария, няня Зенты, то есть Герта Лусе. Незаметно бросаю взгляд наверх — теперь Гермина буравит глазами Тамару. Нет ей покоя, лучше бы наслаждалась искусством. Чувствую, что уже привычный, но по-прежнему не проходящий вкус свинца во рту становится гораздо сильнее. Что ж такое? Допускаю, что настроение Гермина способна испортить с любого расстояния, но никогда бы не подумал, что ее присутствие возымеет такой неприятный эффект. Или это из-за военных в зале?
Как бы там ни было, незаметно сую три пальца в нагрудный карман, вылавливаю пару таблеток и кладу под язык. Пусть медленно растворяются и успокаивают.
В следующем антракте решаем немного подвигаться. До дамской комнаты, до мужской. Хорошо, что мы с Герминой не на одном этаже. Тамара о ней и не подозревает.
В третьем действии драма уже только на сцене, сам я успокоился. Тону в волнах, поднятых «Летучим голландцем», аГермина может таращиться, сколько влезет, ее присутствие меня больше не трогает.
После спектакля, выходя на улицу, Тамара целует меня в щеку и говорит спасибо. Не понимаю, за какие заслуги. И тебе спасибо.
Машина Рудиса стоит на углу улиц Калею и Аудею, как договаривались.
— Давайте быстрее, у меня ноги к педалям примерзли.
Не успели мы устроиться в кабине, как стекла запотели.
— Ну, вы прямо жаром пышете. Выпивали? — Рудис одной рукой вытирает стекло, а другой рулит.
— Если б ты разулся и задрал свои замерзшие ноги вверх, мы могли бы подуть и согреть их.
— Да… теперь я понимаю, почему тебе нравится Матис.
— Почему?
— Потому, что он не может ответить и окоротить твой острый язычок.
— Ошибаешься. Мой язык гладок, как шелк, и нежен, как пух.
— Гладок, но тогда, скорее, как скальпель.
В таком духе они препираются до самой больницы. Выйдя вместе с Тамарой, показываю Рудису, чтобы не ждал. Это небольшой кусочек я пройду пешком. Хочу немного проводить Тамару и не хочу, чтобы Рудису пришлось ждать.
— Как хочешь. Только не целуйтесь долго, а то схватишь ангину, — предупреждает Рудис. Я захлопываю дверцу машины, а он опускает стекло. — Матис, не забудь, коньяк стынет.
— А-а…
— Ой! Ты зачем его отпустил? Так ты еще больше простудишься. Целуй меня и беги домой. Завтра днем я к тебе приду.
— А-а?
— Да, обязательно. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
— О-о?! — сказавши «а», говори уже и «б».
— Ах, боже мой… кто меня за язык тянул, — Тамара сердится на себя. — Я только завтра все выясню, поэтому, пожалуйста, потерпи. Как глупо вышло, теперь ты невесть что думать будешь.
— У-у… — хотя бы намекнула, о чем речь.
— Не волнуйся, ничего плохого, скорее, наоборот. Ну, у тебя есть хоть сколько-то терпения?
— И-и…
— Вот и хорошо.
Она поднимается на цыпочки, и мы целуемся гораздо дольше, чем Рудис смог бы выдержать. Мороз пощипывает, но не хочется отпускать Тамару.
— Над Рудисом смеялась, а у самой тоже ноги мерзнут, — Тамара бьет каблуками, один о другой, и наше объятье ослабевает.
Последнее мгновение прощания кажется самым тяжелым — кто первым отведет взгляд и повернется, чтобы уйти? Решать должна Тамара, но она не решается. Отступаем друг от друга на шаг, поднимаю ладони и шевелю кончиками пальцев — пока, пока, пока. Она, улыбаясь, машет мне в ответ, поворачивается и быстрым шагом уходит.
