В комнате становится все сумрачнее, пока пламя не гаснет совсем. Я снова в сарае за очередной охапкой дров. Борис полусидя безучастно смотрит на меня. Прости, говорю я ему, не смог тебе глаза закрыть. Борис мотает головой. Ты что, свихнулся, как же я смогу видеть закрытыми глазами. Лучше бы положил меня в какой-нибудь ящик, а то задница мерзнет и крабы за ноги щипают. Какие крабы? В Латвии нет крабов, только раки. Нагибаюсь, и правда — огромные, серые и зеленоватые пауки с мощными клешнями раздирают туфли Бориса. Отшвыриваю их ногой, но крабов тут целая армия, они лезут со всех сторон, не отбиться. Сматываемся в Америку, Борис встает и, выломав доску из стены сарая, вылезает. Я следую за ним, но щель узковата, плечи не проходят. Вдруг Борис заходит мне за спину и бьет меня доской по плечу. Сейчас выберешься, он дубасит, что есть силы. Да не колоти ты так, больно же…
—
Приоткрываю глаза, удерживая маленькие щелочки. Сарайчика больше нет, сижу на стуле, а в комнате полно каких-то немцев. Постепенно понимаю, что это не Борис бил, а кто-то из этих пытался меня разбудить. Сквозь ресницы разглядываю форму — похоже на немецкую Шуцполицию, если не путаю с Вермахтом, Абвером, Службой безопасности или с какими-то другими военными. В Риге их полно, и все время появляются новые, я так и не научился отличать разные группы гитлеровской армады. До дюн Зиепниеккалнса они не добираются.
— Жизнь висит на волоске, а этот жид умудряется пить Martell даже в такое время, — начищенный сапог покатил по полу пустую бутылку.
— Был уверен, что жиды не пьют.
— От страха, Хорст, от страха пьют… Но ты посмотри, какая великолепная работа, — кажется, офицер изучает мой паспорт — значит, по карманам уже пошарили. — Стыд и позор, если документы Рейха можно так легко подделать. Не будь доноса, он бы еще долго гулял у нас под носом и посмеивался.
— А это что такое? — голос раздается из комнаты Бориса и Хильды. — Женское белье на полу… детские игрушки… определенно, он здесь живет не один. Вот, фото!
— Покажи! — рука командира тянется за фотографией. — Да, Видеман, типичная семья балтийских евреев, наверное, его родственники, — фотография улетает по воздуху. — Вам не кажется, что здесь до нас кто-то побывал? Беспорядок, все разбросано.
— Похоже на то… но если так, почему он еще здесь?
— У меня только одно объяснение. Те другие заявились раньше, чем этот вернулся из оперы, — обервахтмейстер встает. — Эта бюрократия меня в могилу загонит. Если заметили, то почему его не арестовали на месте, в здании оперы? Для чего среди ночи нужно отдавать специальное распоряжение, будить нас, чтобы мы тащились на самую окраину, не понимаю.
— Может быть, сообщили только после спектакля?
— Может быть… Эй, Хорст, где там твоя вода? Так мы до следующего ужина не управимся.
— Господин обервахтмейстер, я ждал, но вы не давали команды.
— Ну и? Сам не понимаешь, что делать? Тебе письменный приказ нужен? На фронте тоже будешь ждать приказа — когда стрелять, когда ложиться. На каждого солдата офицера не найдется, ты понимаешь? — командир явно недоволен.
— Да. Я сейчас! — солдат бросается в кухню.
Не хочу, чтоб меня облили холодной водой. Широко открываю глаза и выпрямляю спину — смотрите, я проснулся и трезв. Чтобы не было недоразумений, показываю на раненную щеку и прикрываю рот ладонью. Обервахтмейстер понятлив.
— Не можешь говорить?
— А-а! — тянусь к столу за блокнотом и карандашом, но Видемане тычет стволом карабина мне прямо в нос.
— Эй, Хорст, не нужно воды. Наш иудей воскрес. Чего ты хочешь? Писать?
— А-а!
— Ну, и что ты собрался написать? У меня нет вопросов, — унтер- офицер злобно сметает блокнот и карандаш на пол. — Нет, один все-таки есть. Снимай штаны. Нужно проверить, порядок есть порядок.
— Э-э…
— Быстро! — фриц орет мне прямо в ухо.
Почему они не дают мне объяснить, что я не еврей, а обрезан по медицинским причинам? Кретин. Расстегивая штаны, чувствую унижение, неизмеримо большее, по сравнению со стыдом, который испытал перед Колей два года назад.
— Эй, желторотики, идите сюда и смотрите. Чтобы потом знали, чем представители иудейской расы отличаются от нас, арийцев. Видите, головка гладкая. Как противоестественно!
Огнем пылает не только мое лицо, но и все тело. Ну, осмотрели, довольны? Натягиваю штаны, но обервахтмейстер не позволяет.
— Стоять смирно, жидовская свинья! Руки по швам! Смирно! — он бьет меня по руке носком сапога, штаны падают до колен.
Громко хлопают двери, и в комнате появляются четверо латышских полицейских с оружием в руках, среди них и Петерис Карсиенс. Немцы молниеносно направляют стволы на вошедших.
— Мы… — Петерис и другие неохотно опускают свои карабины.
— Что вы тут забыли? Заблудились? — удивление немца быстро переходит в усмешку.
—
—
