— Нет, Пуштин, поскольку произошел от слова pušķis[27]. Его прапрапрадед был латыш Пуштис из Тобаго, у которого жена была негритянка, просто об этом никто не знает.
— Ну, что с тобой, Матис? Не говори глупости!
— Мой разум потерял равновесие, как и весь мир. Да свиданья, дамы и гаспада! — я театрально раскланиваюсь и убегаю на встречу с Суламифью.
— Про господ лучше позабудь! — предупреждает Вольф. — Одним из самых главных слов теперь будет — таварищ. А самый главный — та- варищ Сталин.
— Да свиданья,
— Что теперь будет? — спрашивает Суламифь.
— Чему быть — того не миновать. Ты русский знаешь?
— Не совсем… иногда слышу, как русские мамы разговаривают со своими детьми. Понимаю почти все, но говорить… А почему ты спрашиваешь? Теперь нужно будет уметь по-русски?
— С завтрашнего дня. Тех, кто не будет бегло говорить, уволят с работы и отправят в Псков. Как Райниса когда-то.
— Что ты болтаешь?
— Да, да! Об этом в газетах пишут. Ты газеты-то читаешь?
— Нет… мне некогда.
— Ну, вот видишь. Теперь уже недостаточно читать «Досуг», «Девушек» или «Женский Мир». Или нашу любимую «Магазину». Нужно читать серьезную прессу, — смотрю в землю озабоченным взглядом, но Суламифь уже пришла в себя.
— Ты меня разыгрываешь. Как тебе не стыдно.
— Прости, мое солнышко. В последние дни мне хочется нести ахинею и смеяться, смеяться… правда, сам не знаю, над чем, — похоже, уголки моих губ растянулись аж до ушей. — Ой, не могу! — смех вырывается из меня наружу, его ну никак не удержать, правда, самому мне кажется, что смех какой-то странный — то ли механический, то ли напоминает ржание.
— Придется тебе раздобыть успокоительное, — на ее лице ни тени улыбки. — У тебя истерика.
— Как смешно! Зачем?
— Ты взволнован, и тебе страшно. От этого и истерика.
— У меня? С чего вдруг? — услышав диагноз, поставленный Суламифью, я мгновенно прерываю свое ржание. — Когда страшно, не смеются.
— Смеются. Ты никогда не слышал про сумасшедший смех?
— Тогда выходит… по-твоему, я сошел с ума?
— Нет, кажется, до этого еще не дошло.
Она гладит меня по голове так нежно и по-матерински, словно я один из ее маленьких пациентов. Хочется отвести голову, но шея не слушается. Настроение меняется так непредсказуемо, как узор горсточки цветных стеклышек в калейдоскопе. Внезапно под веками собираются слезы. Печали никакой, да и не с чего слезы лить, так откуда эта влага в глазах? Странно.
— Мне не страшно, — провожу ладонью по глазам, — это от смеха.
— А я вот чувствую себя неуверенно, — Суламифь опускает руку. — Что теперь будет?
— Не знаю, но только ты не бойся, — обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. — О, у меня идея! Пойдем ко мне, посмотрим, что в этих газетах пишут. Вольф теперь покупает все подряд.
— Такой совсем невинный повод опять зайти к тебе в гости, только…
— Что? Ты подумала про родителей? Слушай, мы ведь уже не школьники.
— Ну да, и все-таки. Я соглашусь, если ты скажешь, что мое присутствие не причинит им неудобства.
— Какая чушь! — в памяти вдруг всплывают мамины слова. — Ты же не знаешь — мама сказала, что ты ей нравишься.
— Правда?!
— Да! Идем.
Мы решаем устроиться в беседке, густо увитой виноградом, в отдаленном углу сада, рядом со старой туей.
— Здесь нам никто не будет мешать.
— Волшебное место. Укромное и уютное.
— Я рад, что тебе понравилось, — смотрю на Суламифь и понимаю, что во мне пропало желание читать газеты. Представляю, как чудесно мы могли бы провести это время просто так. — Слушай, а, может, ну их, эти несчастные газеты? Тебе еще хочется… читать?
— Матис, дорогой, куда исчез твой энтузиазм? — лукаво улыбается моя девушка. — Принеси, принеси, хотя бы ради приличия.
Приличия ради иду в дом и собираю с письменного стола Вольфа целую кипу. Мы с Суламифью в беседке почитаем свежую прессу, отвечаю на мамин вопросительный взгляд. Ах, вот так? Ну, если нечего делать, то можно, конечно, и газеты…
— Вот, — бросив газеты на столик, долго не мешкаю — тут же припадаю к губам Суламифи.
— Погоди! А вдруг кто-то придет.
— Кто сюда придет? Никто не придет.
— Ну, потерпи, — она плавно высвобождается из моих объятий и берет газету. — Нужно по крайней мере посмотреть заголовки. «Свободная Молодежь», первый номер. Мне такая еще не попадалась на глаза.
— Мне тоже.
— Центральный орган СРМЛ, — рассмеялась Суламифь. — Никак не могу привыкнуть, что, кроме человеческих органов, бывают еще и другие органы. Смотри, тут стихотворение! Называется «Новый рабочий день».
— Название настолько красивое, что читать не тянет. Лучше почитай прозу.
— Прозу?
— Ну, какую-нибудь статью, новости.
