— Хорошо. «Устав союза Рабочей молодежи Латвии. Молодежь Латвии освободилась от оков фашистского рабства. Мы завоевали свободу, во имя которой сотни юношей и девушек принесли в жертву свою личную свободу и даже жизни. Начинается новый день, когда молодежь после удушья фашизма под красным революционным знаменем берется за формирование своей жизни и воплощение своих целей и чаяний. На смену преступной фашистской клике пришло новое правительство, которое претворяет в жизнь все справедливые требования трудового народа. Времена, когда фашизм уродовал дух и плоть молодежи, лишал трудовую молодежь ее прав и свобод, закончились навсегда. Главное задание молодежи ликвидировать все последствия фашистского рабства и реализовать новые демократические права. Долгие годы молодежь Латвии задыхалась в фашистском рабстве. Рабочие юноши и девушки были бесправными рабами предпринимателей и помещиков. Фашисты хотели, чтобы молодежь оставалась в невежестве, навязывали идеологию рабства и ненависти, пускали в ход нечеловеческое угнетение… Но фашистская власть пала. Могучая Красная армия принесла свободу Латвии и латвийской молодежи. Активное участие латвийской молодежи в событиях последних дней говорит о том, что она встала под красное знамя борьбы, что она следует учению пролетарского интернационализма, что она идет путем борьбы, который указали великие вожди рабочего класса…» — Суламифь опускает газету и откидывается на стенку беседки. — Не чувствовала, что было плохо, и все-таки радует, что будет еще лучше.
Не успеваю ничего сказать, потому что в беседку входит мама с подносом.
— Вот вам чай и печенье, — мама замечает замешательство в наших лицах. — Простите, я не помешала?
— Ничего, все в порядке. Ты знаешь, что тут написано? — показываю ей газету.
— Не люблю читать прессу. Полагаюсь на Вольфганга, он всегда пересказывает мне самое важное.
— Он тебя щадит! Ты все время с книгами и не имеешь понятия, что тут происходит… Не знаешь, что молодежь Латвии теперь свободна от кандалов фашистского рабства. Ты понимаешь! Наконец, мы свободны! — меня опять подмывает расхохотаться. Но нужно сдержаться, не хочу, чтобы меня считали истериком. — Вот оно как, а мне и в голову не приходило, что я в кандалах. А ты?
— Было бы смешно… если бы не было так грустно, — мама прислонилась плечом к столбу беседки. — Который час?
— Пять минут восьмого.
— Вольфганг говорил, что Вейдниекс издал приказ об общественном порядке, если не ошибаюсь. До десяти вечера все должны быть по домам и до четырех утра нельзя выходить. Да, и не собираться в труппы больше четырех человек, иначе грозит штраф в 1000 латов и три месяца за решеткой. И еще — запрещено продавать алкоголь: и в магазинах, и в ресторанах. Вот это правильно, а то народ пьет без меры.
— Мам! Кто такой Вейдниекс?
— Как кто? Министр внутренних дел.
— Был, мамочка, был. Теперь министром внутренних дел стал любимый народный писатель Вилис Лацис. Вольф не сказал тебе?
— Ах, да, кажется, слышала по радио… Значит, больше не Вейдниекс?
— Ну, двое одновременно не могут.
— Какой ужас. Неужели за то, что его читал народ, нужно сразу давать портфель министра? Что он понимает в делах полиции?
— Мадам, в ваших рассуждениях нет государственного подхода, — за спиной мамы появляется Вольфганг, на губах — насмешливая улыбка. — Именно потому, что народ возлюбил его духовные потроха, его и назначили министром. Почти что по Сенеке:
— Но ведь это же тихий ужас! — мама касается руки Вольфа.
— Да. Но, если вам нужно ужасов погромче, почитайте во вчерашней «Цине» про бунт в Рижской Центральной тюрьме.
— А кто такой Борис Криш? — тихо, на ухо, спрашивает у меня Суламифь.
— Понятия не имею, — шепчу в ответ.
— Борис Криш… — у Вольфганга просто волчий слух. Пальцем разворошив кипу газет, он находит нужную. — Так… «Латвийские рабочие проводили в последний путь своего товарища Бориса Криша, которого 17 июня убила фашистская полиция, когда он вместе с массами трудящихся приветствовал Красную Армию-освободительницу». Это про Криша, но ты почитай вот это, — Вольфганг протягивает мне вчерашнюю «Циню».
