Луч солнца, отразившись в лобовом стекле проехавшего автомобиля, слепяще ударил в глаза. Повернув голову, я вглядываюсь в глаза Тамары. Ее улыбка светла, и мне становится стыдно за мои недавние мысли.
— А-а, — наклоняюсь к ее щеке и целую.
Надежды Ядвиги Локши, что со сменой власти ее сын Яцек вернется домой живым и здоровым, пошли прахом. После визита в Центральную тюрьму она буквально приползает домой, орошая свой путь слезами. Спасаясь бегством, русские пуль не жалели. Среди многих других в тюрьме нашли и труп Яцека. Изуродован до неузнаваемости, только по волосам удалось опознать. Сколько лет сына по головке гладила, какая ж мать ошибется.
Если уж меня проняло до самого сердца известие о Яцеке, то каково старой Локшиене? В сто, в тысячу раз тяжелее? Наверно, куда больше, поскольку вижу, что ум стал покидать ее. Рассудок потянулся за сыночком на тот свет. Три дня посреди сада она сжигала одежду, мебель, даже иконы.
Яцека похоронили на кладбище Зиепниеккалнса, на похороны съехалась родня из Латгалии и Селии. К счастью, родственники сразу заметили, что с Ядвигой не все в порядке. Они забрали Локшиене с собой. Раз уж не осталось веры в Богоматерь, то, может, она среди близких обретет хоть какое-то утешение.
Рудис устроился в магазин. Его работа на складе — приемка товаров, разгрузка, размещение и учет. Мог бы и за прилавком, но не захотел маячить. А вдруг он все-таки в розыске.
Вдобавок к работе у него и свои делишки. Как он сам говорит — неотложные операции, но только в интересах лучших друзей, в частности, моих. Он забрал у меня все рубли, по-быстрому на них что-то закупил, а потом, уже не торопясь, стал продавать закупленное. Русских денег у меня больше нет, зато есть немецкие рейхсмарки. За одну рейхсмарку в кабачке можно сытно пообедать. Это радует, да и в солидные места мне нечего соваться. Рудис рассказывает, что в центре Риги теперь есть такие рестораны, куда пускают только немцев. Не то чтобы мне туда захотелось, однако нововведение наводит на грустные мысли.
Долго не могу собраться, чтобы наведаться к Коле, пока не приходит в голову мысль взять в собой Рудиса. Он бы все рассказал, не придется писать длинные простыни. И Тамару нужно попросить, чтобы объяснила медицинские тонкости, поскольку знаю — Коля вопросами завалит. В течение дня удается договориться с обоими. Разумеется, письменно. Пойдем под вечер в субботу.
Бывая у Тамары в больнице, прихватываю газеты. Уже на первый взгляд, создается впечатление, что «Тэвия», как две капли воды, напоминает «Циню»[52]. Как-то все тупо в одном направлении. Еще есть и «Радиофон», однако, сколько довелось слушать в больнице, там тоже очень сходные интонации. Да и ящика у меня нет, наш семейный радиоприемник сперли представители ушедшей власти.
Читаю, о чем в статье «Еврей — наш вредитель» пишет автор под псевдонимом Альбатрос: «Мне казалось, что еврейский народ очень трудолюбив, дисциплинирован и весьма честен, ибо евреи редко сидят в тюрьме. Я знаю и об их одаренности в интеллектуальной сфере, но никогда не верил в их всемогущество. Мне казалось и кажется, что эта нация, тысячи лет прожив в торговых помещениях подвального типа, сильно выродилась, очень сексуально озабочена и уже недолго ждать до их окончательного исчезновения. Мне казалось, что евреям всё удается не благодаря какому-то их высшему мировому господству, а потому, что они борются не организованно, а каждый сам по себе за каждое мгновение жизни. Богатство евреев не позволяло мне верить в их революционность, в их желание все разрушить. За год, прожитый при советской власти, я полностью изменил свое мнение. Еврея определяет не образование, не прошлое, а только кровь. Нет немецких, латышских, русских евреев, есть только евреи по крови, евреи, у которых практически нет фольклора, евреи, которые мало знают о своем прошлом. Для них важен только сегодняшний день и стремление к деньгам и власти. Еврей не может быть ни созидателем, ни хранителем, а только кровососом, настоящим паразитом на теле народа, который не расходует накопленные деньги для создания новых ценностей. Города, где проживают евреи, выглядят неприбранными, недостроенными, в них нет даже признаков культуры…» И так далее, и тому подобное. В общем, от евреев все беды на свете. «Это говорит человек, который до седых волос был безразличен к еврейскому вопросу. Но теперь, осознав природу евреев, он понял — у латышей нет права на пощаду. Альбатрос».
Угрожающе звучат последние слова — «у латышей нет права на пощаду». Как это понимать? Вспомнил о нашем лавочнике Этельсоне. Ни он тебе коммунистический голодранец, ни пустозвон, по-латышски шпарит лучше многих латышей. Не вижу в нем ничего пугающего или, может, не сильно вглядывался? Видимо, я, в отличие от Альбатроса, все еще легкомысленно безразличен к еврейскому вопросу. Ну, и что такого? Пускай живут, как хотят и как могут.
