Рижское «гетто» в Латгальском предместье (фрагмент)
Жиды теперь полностью исключены из нашей общественной и хозяйственной жизни и через какое-то время будут находиться только на своей ограниченной территории. После того, как часть города для проживания жидов будет обнесена забором и полностью отделена от арийцев, жиды в своем «царствии» смогут снова слушать своих «ребе» и дурачить… уже только своих сородичей, сколько им будет угодно.
— Угощайся! — Рудис ставит на стол корзину из дранки, полную клубники. — Последняя.
Рудис уже ушел из магазина, теперь шустрит на рынке. В маленькой лавочке ему было тесно, размаха не хватало. Да и оборот товаров — кот наплакал. На рынке совсем другое дело. Рудис возит, грузит и выгружает, если потребуется, делает все, чтобы получить хоть минимальную выгоду. Да и старые привычки не закинул за печку — там покупает, тут продает, одним словом, крутится как может. Когда будет машина, говорит он, начну возить дары полей прямо к барскому столу. Но это, по-моему, пустая болтовня, лучше бы поостерегся.
С собаками по городу его, конечно, не ищут, фото на стены домов не клеят, но дворник предупредил, чтобы не показывался, — полицейские с вопросами наведывались. На мой вопрос, не боится ли он влипнуть на рынке, Рудис отвечает, что смелость города берет. А еще, что он учил логику и математику — те, кто его знают, не в курсе о его делишках, а из тех, кто может что-то заподозрить, часть вполне надежны, а остальные боятся власти, как черт ладана. Ничего удивительного — в его доме, в основном, живут евреи. В газетах не пишут, но люди говорят, что в Бикерниекском лесу евреев расстреливают каждую ночь. В голове такое не укладывается, но меня теперь уже ничем не удивишь. Как говорится, ужасы на войне — дело обыденное, пора привыкать.
Душу в себе размышления о темной стороне жизни и иду в кладовку. Сегодня, процедив молоко, Алвина дала баночку свежих сливок. Если не прокисли, сделаю взбитые. Пробую кончиком языка — еще сладкие, годится. Вечером Тамара обещала зайти, удивлю ее десертом.
Внезапно кто-то легонько толкает меня в затылок. Не вполне зажившая челюсть тут же отзывается болью, а во рту возникает сильный вкус свинца. Так уже давно не было, и я даже порадовался, что он исчезает, но, вишь, как бы не так. А Рудис стоит у меня за спиной с подушкой в руке и глупо улыбается.
— Тебе ж не больно, а?
— У-у, — касаюсь пальцами щеки.
— Прости! Я думал, как лучше.
— О-о!
— Да, да. Такой неожиданный толчок или испуг иногда помогают в таких случаях. Человек сильно пугается, и к нему вдруг возвращается речь или слух… Говорят, даже слепота проходит. Но это гораздо реже.
Пишу ему записку, чтоб больше так не делал, если не хочет раз и навсегда сломать мне челюсть.
— Хорошо, хорошо, понял, — Рудис, слегка разочарованный, смотрит в окно. — О, твоя милашка идет!
Спешу открыть двери. Рудис говорит, что я опять влюбился. Не возражаю, возможно, он прав.
Вкусную трапезу прерывает настойчивый стук в дверь. Я никого не жду, бросаю взгляд на Рудиса.
— Пойду гляну, — он встает из-за стола.
После краткого разговора у дверей Рудис входит в комнату не один. Лицо у пришедшего круглое, розовое и приветливое, в руке — бутылка. Рудис, встав у него за спиной, разводит руками. Гримасничая, он показывает, что не мог удержать незваного гостя. Где-то я его видел, но где?
— Зашел познакомиться. Живу теперь в доме тети Ядвиги. Меня зовут Петерис. Петерис Карсиенс. С Рудольфом уже познакомился, — он протягивает руку через стол. — О, и мадемуазель, и клубника со сливочками, я — вовремя.
Шел бы ты в жопу, Карсиенс, только тебя тут не хватало, думаю я, но встаю и пожимаю руку.
— Это Матис… он не может говорить, огнестрел. И Тамара.
— Елки-палки, вижу, вижу… прямо в рот, неужели? Кто это тебя так?
Рудис опять отдувается за двоих, ему не привыкать. Обойдясь парой фраз, он излагает историческую правду.
— Вот псы поганые! А Яцека так насмерть. Мы же с ним, мелкие, играли, когда он приезжал к нам летом… Ничего, теперь им по шее наваляют. Скоро Москву возьмем… А стаканы в этом доме есть? — Петерис откупоривает бутылку.
— Что там у тебя? — показывая на бутылку, спрашивает Рудис. — Березовый лимонад? — светлая мутная жидкость напоминает перестоявший сок.
— Ха-ха-ха! Ну, ты шутник! Это лучший самогон во всей Илукстской округе! Чистый продукт! Сам оценишь.
— Да… выглядит неплохо, — Рудис заглядывает в буфет. — Куда бокалы подевались?
— Ах, пардон, не представился даме, как положено, — гость отвесил театральный поклон в сторону Тамары. — Меня зовут Петерис.
