Хм-м, пустячок, но прозвучало весьма резко. Под маской вынужденного смирения скрывается совсем иной характер? За дымкой ранимости — желание стоять на своем? Властный муж и покорная жена? Нет, покорные мужей не упрекают… Да что гадать, поживем — увидим.
Хильда приносит херес и банку с форшмаком, который приготовила для угощения еще на старой квартире. Рудис приносит огурцы и помидоры из кладовки, я кладу хлеб и масло — стол накрыт. Только Тамары не хватает.
— Когда нас освободят англичане и американцы, в их честь буду пить только шерри, — говорит Борис.
О чем он?! На нервной почве умом повредился, что ли?
— Ты так думаешь? — судя по выражению лица, будущее, как его видит Борис, не кажется Рудису таким нереальным, как мне. — Ну, не знаю… на данный момент я бы поставил один к десяти.
— Вот увидишь!
— Вот когда увижу… — по лицу Рудиса пробегает легкая улыбка.
— Па-па-па! Ты слишком много от меня хочешь. Чтоб и день, и час назвал, так не получится. Всему свое время.
Занятный мужик этот Борис. С ним точно не соскучишься.
Из-за своей немоты не устаю удивляться, как я невыносимо болтлив. Раньше, когда мог говорить, так не казалось. Понятно, много всяких мелочей остается невысказанными, а вот, если по большому счету, скажем, секреты там какие, то, хочешь-не хочешь, нужно расписаться в собственной слабости и неспособности их хранить. А если еще сыщется пытливое око, которое заметит, что ты о чем-то умалчиваешь, и начнет задавать вопросы, от которых не отвертеться, то и десяти минут хватит, чтобы я открылся, как католик на исповеди. Правда, немного утешает опыт, что приступы откровенности накатывают со своими — с Колей, Рудисом, с Тамарой. А вот с чужими я молчу, как рыба.
Целыми днями копаем и, считай, ни словом не перекинемся, точнее говоря, Коля непривычно неразговорчив. Такое долгое молчание понемногу вызывает во мне подозрения, что он от меня что-то скрывает.
— Ты сегодня так странно молчишь, — вдруг говорит Коля. — У тебя все в порядке?
— И-и… — ничего себе! Сам ведет себя так, словно за каждой щекой по алмазу прячет, а ко мне претензии.
— Матис, я же тебя знаю. Выкладывай, освободись от лишнего груза.
— У-у! — хорошо, но сначала сам расскажи.
Пока иду к кресту, на котором висит моя куртка, вынимаю свои принадлежности, придумываю, что ему сказать. «Сам молчишь, как сыч. Что-то скрываешь, а на меня стрелки переводишь».
– , какой зоркий, — Коля качает головой. — Ну… есть у меня кое-какие новости, но не говори, что у тебя их нет.
Быстро чиркаю: «Что молчишь?»
— Не мог решить, с чего начать, — Коля обходится такой примитивной отговоркой, что мне чуть плохо не стало. — Давай договоримся так — ты напишешь, что у тебя случилось, а я расскажу свою историю.
Ну вот и приехали, тут я ломаюсь буквально, как подгнивший черенок лопаты, и простодушно открываю все карты. Даже называю имена и возраст новых постояльцев, поскольку он все равно спросит.
— Святое дело, — прочитав мое послание, говорит Коля. — Но у меня к тебе, как к верующему, такой вопрос. Если они Богом избранный народ, то почему Господь сам их не спасет?
Пускаться в религиозные дискуссии с Колей — безнадега. Интересно, как он себе это представляет? Что Бог спускается на землю неизвестно в каком облике и творит с евреями сверхъестественные чудеса? Заставит море расступиться, осыплет манной небесной, действуя так, что все рты разинут? У меня не хватает слов, нужно что-то накарябать, я буду не я, если не попытаюсь выразить свои мысли, тем более на религиозную тему: «Я допускаю, что кого-то и люди спасут. Избранность — это не легкая жизнь под Божьим призором, а то, что ты избран для какой-то цели. Богом избраны все народы, но каждому из них — свое время, место и миссия в мировой истории».
Больше не пишу, пусть думает, что хочет. Понятное дело, я могу сказать куда больше. Сказать, что Авраам, Моисей и Давид жили в великую эпоху, но те, кто считает свой народ выше другого, совершают чудовищную ошибку. Но такие есть не только среди евреев. Немцы уверены, что они
— Ну, и какая тогда миссия у нас, латышей? — Николай улыбается.
