Ничего не оставалось делать, как раскрыть пошире окна, бросить на пол привезенные с собою матрасы, а кровать со страшными черными точками выкинуть по приказу жены в крапиву — и вместе с кроватью уныло поволоклась по полу хвостатая пакля, зацепившаяся за какую-то отщепину на ножке одра…
Наутро, проснувшись, я не узнал своих несчастных детей. Обе девочки были опухшие и кривые от комариных укусов. Младшая, шести лет от роду, очень серьезно и убедительно — как могла только она — попросилась тотчас же ехать домой. Жить здесь, по ее представлению, было совершенно невозможно. Жена, побледневшая, с трагическим лицом, молча взялась за мокрую тряпку, я же пошел копать яму на луговине за избою.
Прошедшей осенью я как-то не наладил этого и смиренно убирался в кущах терновника, которые, когда и осыпалась вся листва, были все же густы и с деревенской улицы непроглядны. Но при семье да при супруге о необходимом сооружении пришлось думать в первую очередь, и я решил по совету соседа, местного учителя, кликнуть «помочь», то есть созвать на эту работу добровольцев с деревни. Однако землю копать я взялся сам и впервые в жизни вырыл лопатою столь большую яму, чем и загордился втайне, — и все же оказалось, что не так вырыл, как надо, — слишком размахнулся вширь. Об этом высказал критику насупленный черный мужик Степаныч, бровастый, сутулый, шепелявый.
— Ишь размахнул как гармонию… Тебе, такой-то такойтович, десять лет сюда стараться надо со всем семейством. По энтой яме павильон строить — материалу не хватит. А материал — один мусор, шобола.
У меня было в наличии что-то случайное, бросовые столбушки и гвоздястые тесины от разваленного сарая. Пришлось испытать неизвестное мне доселе унижение несостоятельного хозяина: уговаривать мастеров, чтобы они постарались и выстроили из того, что есть. Вдруг почувствовал я, что первое и столь неожиданное испытание я провалил, — в глазах у мужиков, притопавших на мой двор с топорами и ножовками, появилась натянутость и легкое презрение, так же и у Егора Тимофеевича, который вперед всех явился на «помочь». Мастеровые, что часто работают по чужим людям, сразу определяют, чего стоит хозяин, лишь глянув на заготовленный им материал строительства. Основательный человек достанет все свежее, новенькое, кондиционное, с чем и работать приятно, — я же, увы, смог в спешке набрать только «шоболу».
И все же топоры застучали, ножовки заширкали — и вскоре павильон необходимости воздвигся на зеленой лужайке, радуя глаз, как и всякое новое строение. В чувствах я и скажи с неосторожной хвастливостью:
— Замечательно! Теперь, если приедут ко мне в гости какие-нибудь писатели, я могу и показать: вот, мол, что построили мне здешние мастера.
Мужики растерянно запереглядывались; Семен Киреевич, как говорится, вылупил глаза на меня. И лишь Степаныч, свирепо зыркнув в мою сторону и скособочив рот, прохрипел строптиво:
— А ты им шкажи, не жабудь, пожалуйста, что материал был дерьмо.
На этом зашабашили и пошли в дом для достойного завершения «помочи». У меня было привезено в проволочной кефирной таре свежее московское пиво, что, я знал, порадует деревенских жителей. Пиво явилось, и вино тоже, и московская гастрономия, редиска и свежие огурцы на закуску, и минеральная вода для меня, непьющего. Настала минута решительного испытания. Егор Тимофеевич осторожно, с улыбочкою на загорелом лице отодвинул от себя стакашек:
— Нет, такой-то такойтович, не употребляю.
— Ну одну-то можно, Егор Тимофеевич, ради встречи, — стал я уговаривать, правда, не очень настойчиво.
— И одной не буду, уж вы извините меня, — отказался он, и удивительно яркие на этом сморщенном смуглом лице голубые глаза его засияли.
Взволнованный, я понял, что для него наступившая минута была жданной, особенной — так же, как и для меня.
— Так пива, может быть? — предлагал я между тем, следуя обычаям застольного гостеприимства.
— И пива не буду!
— Значит, совершенно бросили? — спрашивал я, испытывая большую неловкость: вопрос этот, казалось бы, вполне был уместен в данной обстановке, и не задать его было бы неестественно и криводушно с моей стороны, — и все же что-то смущало меня, да и не только меня — всех за столом.
Но тут сам Егор Тимофеевич развеял облако, весело произнеся:
— Понять не могу, как только эту заразу пьют?
Семен Киреевич кивнул одобрительно, сверкнул глазенками и затем молвил:
— Ну, ты ня пей, а я буду. А ты будешь, Стяпаныч? — обратился он к соседу.
— Наливай, увидишь, — проворчал тот.
— А налито, мужики. Выходит, надо пить, — с обреченным видом продолжал в своем стиле Семен Киреевич.
— Мне зельтерскую, вот ее-то я выпью, — обратился ко мне Егор Тимофеевич, разумея минеральную воду, которую я налил для себя.
— Чего, чего? — выкатил черный страшный глаз Степаныч, задрав к самым волосам громадную бровь.
— Зельтерскую воду, не слыхал про такую? — насмешливо проговорил Егор Тимофеевич, поглядев на мужика.
— А нам один х-хрен, — неопределенно, но энергично ответствовал Степаныч…
