Девчонки и бабы живо поспрыгивали с остановившегося у шалашей грузовика и тут же направились, разбившись на партии, ворошить подсыхавшее в валках сено. Я задержался, осматривая лагерь покосников, который к тому времени был безлюден — мужики ушли на луга. Они с утра раннего косили, а в тех местах, где было недоступно для машин, ставили стога вручную.
В лагере у костра, на берегу заросшего камышом озерка, одиноко возился повар; по затоптанной лужайке и у вкопанного в землю длинного, наспех сколоченного обеденного стола белели обглоданные кости — словно в первобытном стойбище. Закормленная крапчатая жучка дремала под столом, уж никак не реагируя на мясной дух и призывный вид вкусных костей.
Ока была недалеко, но не видна за лощиной, за густыми кущами ивняка, рябины и шиповника. Шалаши и балаганчики, крытые сеном и наспех приколоченными к деревянным связям кусками рубероида, не больно уж выглядели уютными; сломанная косилка да отдыхающий трактор подтверждали собою, что здесь рабочий стан, а не что-нибудь иное; чайки наперехлест молча пролётывали над шалашами, мечтая, наверное, но не осмеливаясь подхватить с земли жирную добычу.
Я нашел возле шалаша легкие деревянные грабельцы без одного зуба и, водрузив орудие на плечо, отправился к женщинам ворошить сено. Они как раз, закончив на одном месте, переходили к другому. Я пристроился к ним и зашагал сзади, прислушиваясь к их громким рассуждениям насчет каких-то беспорядков в совхозе, коим посвящались столь крепкие эпитеты, что мне становилось беспокойно за молодежь, среди которой были еще совсем юные школьницы. Но вмешаться в разговор женщин я не осмелился — то были княжовские бабы, мелковатые и жилистые, но такие горластые, что, слыша их издали, можно было подумать, что вот-вот начнется драка или уже началась; однако так звучала их вполне мирная беседа…
Когда идут по скошенному лугу женщины, вскинув на плечи грабли, а вокруг дышит свежескошенное сено и голубая высь неба чуть-чуть лишь заткана прозрачной пряжей облаков, — это настоящий праздник. Потому что сушить и ворошить сено возможно только в ясную, жаркую погоду, и солнца обилие, и зной струей бьет в самые небеса, и на его гигантских звонких фонтанах трепещут еле видимые в слепящем небе жаворонки.
А внизу под ногами в стране травяных дебрей звенит другой — миллионный хор, спрятавшись под резными листами дикой клубники, которая, кстати, висит над головами поющих букашек темно-красными, исходящими нектаром глыбами.
Девушки в легких ситцевых платьях, светлых и свежих, головы у всех повязаны яркими косынками; их загорелые руки и ноги, крепкие, лоснящиеся, быстрые, прекрасны безупречной красотою силы и спелой жизни. Вот стайка девушек, перейдя вершину бугра, постепенно скрывается за нею, словно погружается в зеленую землю, колебля плечами, над которыми покачиваются высоко вознесенные тонкие грабли — на одних застрял пучок сена, словно пуха клок, и он подхватывается налетевшим порывом ветра и тает в воздухе… Вот юные головы в разноцветных косынках вовсе скрываются за бугром — и лишь воздетые к небу крестовины грабель покачиваются в воздухе. Бабы, пожилые и старые, идут сзади: их голоса трещат и галдят за моей спиною. Я, значит, шагаю в промежутке меж молодыми и старыми, что соответствует моему возрасту и, главное, тому положению стороннего наблюдателя, случайного спутника средь этих людей, которое я и занимаю в жизни. Есть некоторая грусть в том, что мне уж никогда не быть своим среди этих сеном и солнцем пахнущих ситцевых девушек. Не принадлежать мне и к сообществу громогласных морщинистых деревенских матрон, что топают зеленой луговиною сзади меня.
А между тем впереди на новый бугор, открывшийся за предыдущим, уже взбираются светлые девичьи фигурки, и девушки на сей раз словно растут из земли — из зеленой, залитой солнцем земли прорастают у меня на глазах неимоверно прекрасные существа. Яркими, причудливыми головами упираются они в голубое небо, прозрачное и животрепещущее.
Ворошить сохнущее сено в длинных, полотнищами протянутых через луг валках и легко и споро, тут особенной сноровки или старого навыка иметь не нужно: знай обратным концом граблей подхватывай пласт сена, увянувший сверху, и переворачивай сырой изнанкою вверх да после и распуши слипшееся в пучки травье. От такой работы плечи не заболят, стан девичий не окривеет, морщины напряжения не лягут на лицо — работают все со спокойными счастливыми лицами.
Быстро заканчивают один луг, пройдя всей растянутой ватагой из конца в конец, и переходят на другой. Там посидят в тени одинокого дерева или разросшегося колка, «перекурят» минут двадцать под медноголосое талдыканье княжовских баб, некоторые тут же и повалятся на охапку сена, положив косынки на лица, изображая крайнюю степень утомления, а на самом деле предаваясь чувственному блаженству — сладко подремать на солнце, испытать невинное древнее счастье.
