Вот и обед на покосе — собрались у шалашей все, которые разбредались по луговому простору, чтобы косить, грести, метать стога, и те, которые прибыли утром на машине, и постоянные, что оставались в шалашах на ночь, не уезжая домой. Добрый обед — густой суп с картошкой и горохом, к этому еще и огромный кус вареного мяса — обед полагался всем, кто работал на лугах. Поел вместе с другими и я. Было сытно и вкусно. Пили разваренный чай из огромного закопченного чайника — я еще перед работой видел, как повар, тощий мужичок с железными зубами, докрасна загорелый, синеглазый, набирал в этот чайник озерную воду, в которой бойко плавали, пилотируя вверх-вниз, жуки-плавунцы, толклись микроскопические водяные жители. Но и чай тоже был хорош, запаренный на ягодах шиповника, что в обилии произрастал вблизи шалашей.
В обеденный перерыв я и увидел, наконец, Егора Тимофеевича, которого застал лежащим на пузе возле его соломенной халабуды. Он читал книжечку, видимо, увлеченно, но все же время от времени широко зевая, и лицо у него было добрым. Я успокоился сразу же, как только увидел его; все было ясно с первого взгляда. Не надо было ни о чем расспрашивать. В моей поддержке и мудром слове здесь не нуждались. Я только спросил у него, не пристают ли к нему мужики насчет того, чтобы выпить с ними.
— Как же не пристают, — был ответ, — пристают. — Выжрут свое и идут ко мне, знают, что у меня в соломке может быть запрятано. И ведь не бесплатно сюда водку привозят…
Речь тут шла о не совсем нравственной политике совхозного начальства, которое решилось на то, чтобы прямехонько доставлять водку на покосы — иначе могло быть, полагали начальники, гораздо хуже: мужики сами побегут ее искать — раз, и притом станут добывать средства на вино — это два, а кто сможет помешать им потихоньку стащить на сторону, в близлежащие деревни, тюк-другой прессованного сена или копну в тракторной тележке? Расчет руководства был поистине коварным: словно малых детей, ловило оно заматерелых выпивох на их слабости и нетерпении: кому же захочется что-то предпринимать и куда-то бежать, когда источник радости бьет рядом? Но справедливости ради скажу, что в обед я не видел никого за ритуальным занятием, видимо, оно откладывалось на потрудовое время вечерней прохлады, когда душа грешная более расположена к веселью. Молодежь, пользуясь обеденным перерывом, отправилась на Оку, до которой было недалече. Прохладное дыхание ее мощными волнами призыва и радости давно уж манило меня, и я, покинув Тимофеича у его шалаша, тоже поспешил к реке, на ходу стаскивая с себя рубаху.
Поначалу скошенный склон покатой луговины, затем дно сыроватой лощинки, покрытой кочками, а после крутой восход на зеленый береговой вал, сверху заросший кустарником… И вот первый взгляд на Оку, восхищенный и узнающий, потому что все истинно прекрасное на этом свете волнует твою душу радостью встречи с давно познанным, еще до твоего рождения существовавшим и терпеливо поджидавшим, когда же ты, близкий и родной, придешь и увидишь. Мы всегда были одним и тем же существом: земля, покрытая тугими жилами рек, небо такого же цвета и вкуса, как голубая вода, глаза наши с тем же блеском и теплотой, как угли костра, как преднощные звезды, и как вода, текучая вода. И если мы вдруг оказались разделены и смотрим с удивлением и восхищением друг на друга, то это любовь — радостное признание священной родственности.
Никогда я не видел Оки в ее среднем течении, а когда увидел, то в могучем, неудержимом полноводье, в белых песчаных косах, в приподнятых берегах, с одной стороны луговых, с другой — лесистых, узнал я один свой давний детский сон. Мне снилось когда-то, что я стою посреди бескрайней каменистой пустыни и пою — хорошо, небывало пою, — и мне подпевают камни, все большие и малые камни вокруг, и я весело на них поглядываю… Ощущение того, что синяя излучина реки, гладкие плесы, дальний лесной берег с сельцом и церквушкой, песчаные косы и плывущая по реке баржа, и чайки, покачивавшиеся в воздухе над водою, — что все это вместе запело, и я тоже — подобное ощущение было опьяняющим, сильным, счастливым.
