Затем она сполоснула кастрюльку, тщательно вымыла ее стиральным порошком, поставила на место и легла на кровать. Невдолгих пришла мать с обеденной дойки, загремела чугунами и ухватами; вернулся и отец, задымил табаком и надсадно закашлял, плюясь на золу в раскрытую дверку маленькой печки-грубки, о чем-то стал рассказывать матери, та отвечала ему, ставя на стол ужин. Тут и вышла она из-за ситцевой занавески, шлепая босыми ногами по полу, села на лавку и долгим прощальным взглядом уставилась на родителей. Неизъяснимо странно было ей так вот смотреть на постаревших мать с отцом, которых она не пережила, это они пережили ее и продолжали делать все то, что они обычно делали, сколь помнилось ей с незапамятных лет детства: отец сидел на табурете возле печки-грубки, курил, бросал в раскрытую печную дверку окурок и перебирался к столу, садился на лавку в дальний угол и, зевая, ждал ужина, а мать проворно перебегала от печки до стола и обратно, ставила хлеб, несла двумя руками большую синюю миску со щами, и у дна этой миски, с краю, темнел кружок отщербины. Вытянутые жилистые руки матери держали посудину твердо и бережно, и над нею клубился пар… Странно было смотреть на всю эту мирную старь жизни из посмертной тесноты, где впереди уже ничего не было, кроме бездонной могильной тьмы. И оттуда так было ясно, что любовь, которою бывают больны люди и от которой умирают, с ними и уходит, вся, без остатка, как этот легкий пар над материнскими руками.
Мама и папка, произнесла она тогда спокойным, безразличным голосом, давайте прощаться, умру я сегодня, больше не ругайте меня, я поела отравных грибов — и тому минуло много лет, в честь брата родного назвала она родившегося сына Мишей, и он каждое лето проводит у деда с бабкой в деревне и в рев, наотрез отказывается ехать куда-либо в другое место, ни в пионерские лагеря, ни на Черное море в Крым, и с дедом он вместо ходит по грибы, ловит рыбу на речке Нарме, и дед купил ему в Рязани раскладной велосипед за восемьдесят рублей…
Она в июне привозит мальчика в деревню, а всегда к концу августа берет на заводе отпуск и едет за ним, — в пору задумчивого, затерянного в веках очередного бабьего лета.
Она давно уже знает, высмотрела в справочнике с цветными рисунками, что те грибы, которые не дали ей умереть в свое время, благодаря которым она и поняла, как нужна ей эта жизнь, где гибель одной любви лишь предвещает рождение следующей, — бледные те грибы, каждый год вырастающие на их огороде, вовсе не были ядовитыми, как считала покойная бабушка. Эти грибы оказались вполне доброкачественными и по справочнику назывались они ивишень. Она впоследствии хотела приучить к ним своих стариков, но те дружно наотрез отказались, не желая, видимо, никаких напоминаний о днях горя и черного страха. Тогда научила она собирать эти грибы соседа Володю, который боится леса и не ходит туда один — и у нелюдимого деревенского отщепенца появилась новая привычка: как-нибудь под осень он однажды приходит к избе соседей с корзиною и ножом, стучится в окно и, смущенно переминаясь, глядя в сторону, с трудом, глухо выдавливает из себя: грибов, мол, пустите собрать на огороде.
Ивишень, или подвешенник, водится осенью на луговинах, на краю огородов, он нежен и приятен на вкус, растет дружными белыми сообществами в невысокой густой траве.
…Настя видела свой двор, тесный и тоскливый, набитый ломаным хламом, со всех сторон словно бы стиснутый деревянными стенами. Лишь с левой стороны был плотный покосившийся забор, к которому лепился крытый закуток для бычка, а его уже не было на месте — мордастого, пегого, с покорными тупыми глазами, — забили еще осенью бычка, и мясо, пока оно не обвялилось и не почернело, раздала Настя дочерям. А сама она поехала в феврале к одной из этих дочерей в Рязань, там ее положили в больницу, полежала две недели и однажды, совершенно неожиданно для всех да и для себя самой, почувствовала, что умерла: у нее остановилось сердце.
И вот видела теперь свой деревенский двор, где очутилась непонятным образом, стояла вроде бы, прижавшись спиною к стене, возле ящика с баллоном для газа. В проушине запертого ящика замок торчал как-то непорядком, вбок, а не висел вниз черной серьгою, и Настя хотела поправить замочек, чтобы висел он как ему полагается, однако выяснилось, что рук у нее нет и, впрочем, ничего, чем могла бы она коснуться предмета. Она была просто бессильный дух, способный только видеть и понимать, но не могущий вмешиваться в дела людские. И когда вывалился, знакомо топоча сапогами по ступеням, мужик ее, щетинистый и жилистый, хлюпая вислым носом и по-детски ревя да утирая кулаком глаза, Настя не смогла шелохнуться и приступить к нему с утешениями, как бывало всегда и к чему оба они привыкли — она утешать, а он принимать утешения.
