Бодрое утиное кряканье раздается со стороны пруда. Я отдергиваю шторку на боковом окне веранды, вижу сверкающий круглый пруд и отраженный в нем вниз крышею дом бригадирки, серые мостки на воде.
По пруду плавают утки — и не вразброд, как обычно, а в каком-то определенном порядке, разбившись на три партии. Первая скользит по воде ровным треугольником: одна утица впереди, две чуть сзади, старательно держась крыло к крылу. Вторая флотилия из четырех уток развернулась веером и движется поперек хода первой группы. Последняя тоже из трех уток, идет строго в кильватере возле самого берега.
А на берегу, на взгорке, поросшем зеленой травой-муравой, стоит толстый белый селезень в окружении трех больших уток. Видимо, это старый заслуженный адмирал в окружении свиты, и он сейчас принимает парад, или смотрит выучку молодых. Молодежь старается, держит ровный строй на воде. Толстый селезень-адмирал в ослепительно белом кителе внимательно наблюдает с высоты и с хрипотцою, как испорченная басовина гармони, важно крякает, кивает головою, делая какие-то одобрительные замечания. Свита почтительно подкрякивает ему.
Это селезень, очевидно, единственно уцелевший из того выводка белых уток, которых несколько лет назад завезли в деревню. Остальных уже нет — век утиный короток.
Мои же старики соседи живы еще, слава богу. Утром Родионыч прошел мимо моих окон, неся пустую корзинку на сгибе руки. Вид у него был кроткий, кепка надвинута на самые глаза, нос торчком — старик отправился в лес за грибами.
Она вернулась домой на седьмом месяце, родителям на вопросы, от кого она да кто он, не отвечала и, постоянно пребывая в угрюмой замкнутости, порою лишь криво усмехалась, когда отец, напившись к вечеру, грозился выгнать ее из дому или застрелить из охотничьего ружья; а матери, совсем усохшей и уже смотревшейся старухою, сама сквозь зубы сказала: «Отстань, а не то меня больше не увидишь», — и та громко выла, заливаясь слезами, уткнувшись головою в печку, и в доме словно покойник был. Отец с утра уходил на работу, мать еще раньше в глухих потемках убегала на ферму и после утренней дойки возвращалась, суетилась по дому, по двору, звала ее поесть, а она матери не отвечала, сидела в своем углу за ситцевой занавеской, смотрела в окно, крепилась, пока мать снова не уйдет на обеденную дойку. И, лишь оставшись одна, бросалась лицом в подушку, колотила стиснутыми кулаками по кровати и кричала, кричала, думая, что ее никто на свете не слышит.
А ее слышали. Соседка, старуха Дмитриевна, и соседкин громадный, но больной и неспособный сын Володя, который приходил в страшное волнение, слыша эти крики, и тогда мать обнимала его скорбную голову, прижимала к себе и тихо баюкала сына, который, сорока с лишним лет, совершенно облысевший и небритый, умиротворенно всхлипывал и покорно льнул к надежной родительской груди. И ему казалось, что никогда не было того рыжего лесного огня, внезапной беды, когда поезд по дымящей одноколейке домчал до речки и стал перед сгоревшим мостом, и со всех сторон огромными лоскутами летело пламя, и люди, рабочие с лесоповала, кинулись к пересохшей речушке, над которой сомкнулся ярый верховой пожар… В то засушливое лето они с Матреною нанялись сучкорубами, чтобы лесу заработать на новую избу, — а вернулся в деревню он один, без молодой жены, с обгорелыми волосами и в черных язвах ожогов на лице. С тех пор невыносим для Володи всякий женский крик и плач — Матренин последний вопль рвется к нему сквозь рыжий лесной пламень во все дни его оставшейся жизни.
Она не знала, что соседка и ее сын часами прислушиваются к ее стенаниям, терпят, ибо, кроме терпения, им ничего не остается, — не знала, не думала, что ее непримиримость и боль могут мучить еще и чужих людей.
Так прошло несколько дней — в тоскливой неизвестности ближайшего будущего, в отвратительных слезах беспросветного отчаяния, и она на улицу не выходила, родители ее и рта нигде не раскрывали, а вся деревня уже знала, что она вернулась домой с брюхом, без мужа, и учетчица Зина, баба с толстой нахальной мордой, уже интересовалась этим, а мать в слезах пришла домой, и отец было снова в ярь, схватился за старинный железный безмен, но она сама замертво свалилась ему под ноги, ее отливали водой…
