Между тем шли последние дни августа, теплое и затерянное во времени бабье лето, засушливая погода грибам не дала уродиться, однако выкрасилась кое-где по болотам брусника, ее и собирали да еще старую, недобранную с лета чернику, набрякшую кислиною, и ломали по лесным дорогам корявую чернушку… И во всем этом сборе даров леса уже не принимала участия она, всегда как о безмерной чистой радости мечтавшая о ягодных, грибных трудах, — мечтала там, в огромном городе, на заводе, где безостановочно движется конвейер и стучат прессы, штампующие дверцы автомобилей из листового железа, которым можно жестоко поранить руку, если, не имея сноровки, работать без рукавиц. Конвейер теперь ушел в сторону, и грохот прессов, и ночные смены, и ссоры с подругами в общежитии — все это ушло в сторону. И словно вновь вернулся из забытого прошлого родной дом со своими темно-медовыми, лощенными от многолетней мойки стенами из тесаных бревен, с разбухшей русской печью в углу, с кислым избяным духом. Но все это родное, столкнувшись с познанным его вероломством, теперь лишь надрывало ей душу и мучило, как овеществленная утрата, как явленный призрак счастья, которое давно умерло.
Прошла неделя, и в доме все начало вроде бы успокаиваться, родители свыклись, должно быть, с новым несчастьем, уже отец ничего не орал, возвращаясь поздно, — началась уборка картофеля, и отец работал на комбайне дотемна. Пришло письмо от брата из армии, он просил выслать немного домашнего сала, и мать завертелась с подвернувшейся заботой — собрать да отправить посылку, и над дочерней бедой уж слез не лила по десять раз на дню… А ее охватило безразличие ко всему, что было ей известно в жизни; даже небо по ночам, усыпанное звездами небо казалось ей давно надоевшим и опостылевшим; с бесчувственной тупостью смотрела она из окна, как слабоумный сосед Володя, одетый в порванный на широких плечах серый халат, набрасывает привезенный для подстилки скоту лесной мусор в высокий остроконечный курган, подгребает совковой лопатой с земли темную, как навоз, сохлую сосновую хвоину и с размаху, широко и вольно, швыряет вверх, на самую макушку мусорной кучи.
Она проходила однажды через огород к уборной и заметила в невысокой траве тугие наросты светлых грибов и вспомнила, как появлялись они из года в год на этом некопаном месте, как бабушка, еще живая — большеглазая, сутулая, вечно неуверенная и печальная старуха, — опасливо выбивала их палкою и отбрасывала за ограду, а внуку и внучке строго наказывала, чтобы они и не прикасались к этим бледным грибам, поганые они, мол, собачьи, сразу умрете, если поедите хоть крошку. И вот теперь, проходя огородом, эти бабкины слова вспомнила она. Вернулась в дом, молча посидела на низенькой скамейке, широко расставив ноги и сверху глядя на вздувшийся живот, отдохнула, затем с трудом поднялась и, захватив с лавки старую корзинку, снова пошла на огород; стала голыми коленями на прохладную траву и, кряхтя от натуги, принялась собирать грибы, отламывая их белые плотные ножки от грибницы.
В избе под печкой нашла она заброшенную кастрюльку, в которой мать обычно запаривала корм для цыплят, очистила ее и сполоснула, затем накрошила туда мясистых грибов и, залив водою, поставила вариться на газовую плитку — привозили газ в баллонах, меняли их пустые на полные с кузова грузовика тут же, на деревенской улице, и хозяева развозили на тачках красные железные бомбы по дворам… Очень скоро закипело, забулькало на газовом пламени грибное варево, она варила долго, целый час, затем отставила кастрюльку на кирпичный под, дала грибам остыть и после, хватая руками грибные куски, проглотила их, почти не жуя, стоя у печки и зажмурив глаза. На ее удивление, вкус ядовитых грибов, вкус смерти, был приятен, нежен и даже не стошнило ее, и даже нелепо пожалела она, что не посолила грибы: тогда, подумалось ей, они были бы еще вкуснее.
